– Но?

– Религия – слишком сильное оружие, которое сложно контролировать. – Посланник вновь замолчал. Избранная, уверовавшая, что от гибели ее спасло божественное чудо, исполненная готовности всеми силами служить Всевышнему, называлась бы уже Мессией. Олег не знал, готов ли этот мир к такому. Тем более в исполнении отнюдь не отличавшейся божественными добродетелями Виктории.

– Хм...

Они подошли к дверям операционной, и тут доктор вскинул руку.

– Необходимо, чтобы она была в сознании, когда въедет туда, – объяснил он озадаченному Олегу.

Медсестра достала какой-то шприц, но теперь уже настала очередь Посланнику предостерегающе поднять руку.

– Не стоит добавлять ей еще химии. – Он положил ладонь на сухой горячий лоб, пальцы чуть дрогнули, выпуская шарик энергии. – Виктория...

Казалось, его голос зазвучал в каком-то недоступном человеческому слуху регистре, проникая вглубь разума, пробирая тело внутренней дрожью, тревожа, пугая. Даже Шелер отступил на шаг, железная, повидавшая уже все на свете медсестра зябко обхватила себя руками. Амбалы в санитарных халатах автоматически потянулись за оружием. Бледные редкие ресницы Виктории затрепетали.

Олег отступил на шаг, и удивлено обводящую вокруг себя глазами девушку ввезли в операционную. Когда дверь закрылась, Шелер еще несколько секунд простоял в холодном, покрытом облупившейся плиткой коридоре, слишком пристально глядя на этого совсем молодого парня с глазами столь же старыми и столь же усталыми, как и те, что он ежедневно видел в зеркале. Странно, но с тех пор, как этот юноша, точно невесомую пушинку, держа на руках свою исхудавшую ношу, подошел к нему в подворотне у входа в госпиталь и предложил чертову уйму денег за сеанс неортодоксального кодирования, у старого врача ни разу не возникло желания назвать его «мальчиком» или даже «парнем». Не шли ему такие определения, и все тут.

– Послушайте, молодой человек, ну зачем вам вся эта возня с госпиталем? Инсценируйте какой-нибудь знахарский заговор, у вас хорошо получится. Да и эффект будет...

Олег отрицательно дернул головой.

– Знахарство в представлении среднего человека слишком прочно связывается с шарлатанством. – И даже не соврал. Просто не сказал всей правды. – Меня больше беспокоят препараты, которые вы будете использовать. У нее такой коктейль в крови, что... Пробы на аллергию взяли?

– Да. И не беспокойтесь, мы будем использовать совершенно невинные средства: подкрашенная глюкоза, ну и фармакологический коктейль, чтобы вывести легкие из строя на пару минут. Настоящая клиническая смерть ведь не нужна, только имитация... А что касается проб крови, то, вы правы, такого мне еще видеть не доводилось. Некоторые вещества, которые она использовала, кажется, даже не известны науке!

Да уж. В собственное растянутое самоубийство мадемуазель Виктория вложила немало фантазии и изобретательности. Видимо, ее приобретенное под воздействием химии слабоумие отличалось некоторой избирательностью.

– Ей, вообще, сколько лет?

Вопрос застал Олега врасплох, и потому он ляпнул, не подумав, правду.

– Пятнадцать.

Шелер дернулся как от удара. Виктория действительно выглядела намного старше, чем была на самом деле.

– Во сколько же она... начала? – В голосе его слышалась усталость старого человека, уставшего видеть, как все более и более молодые уходят все в ту же пропасть.

Посланник не ответил. Только бросил: «Нам пора» и первым шагнул вперед.

– Виктория.

Голос вторгся в ее спутанные кошмары, пронзил насквозь, до боли, до ломоты в костях, грубо выдернул на поверхность.

Вика подняла тяжелые непослушные веки, попыталась пошевелиться – и не смогла. Перед глазами все расплывалось, холодный, какой-то стерильный свет бил прямо в зрачки, наверху размытыми тенями двигались какие-то фигуры.

Неожиданно все сдвинулось, над головой проплыло что-то похожее на дверной проем, и Вика поняла, что ее везут куда-то на... носилках? Или как там называются эти штуковины в больнице...

В больнице! Как только пришла эта мысль, Вика поняла, где она находится. А эти фигуры – в масках и белых халатах. Наверно, ее опять подобрала «скорая» на улице. Но почему ее привязали?

Глаза наконец приспособились к свету, и девушка смогла взглянуть на окружающее. Сердце тревожно екнуло и забилось где-то в горле. Есть что-то примитивно-атавистическое в том, что заставляет людей до дрожи в коленях бояться операционных комнат. Огромное, заставленное непонятным и громоздким оборудованием помещение, стерильное и безликое, как морг. Знакомая по фильмам гигантская, круглая, вмещающая несколько ламп штуковина над операционным столом. Сам операционный стол... с какими-то железными штуками, здорово напоминающими оковы. Какие-то мониторы. И эти ужасные, бесплотные, безликие, холодные врачи.