Я повернулся. Он побледнел так, словно ему стало плохо. Затем подал мне знак идти вместе с ним вперед и обогнуть живую изгородь, чтобы предстать перед незнакомыми людьми. Нервной походкой он пошел вперед и практически заставил меня бежать за ним. Когда мы оказались в конце маленькой аллеи, он остановился.

– Посмотри, там ли они еще.

Я повиновался.

– Нет, синьор Атто. Я их больше не вижу. Должно быть, они пошли в другую сторону.

– Разыщи их.

Он уселся на низенькую ограду и вдруг снова показался мне старым и усталым.

Я не стал противиться его приказу, поскольку вид прекрасной девушки пробудил во мне решительность и любопытство. Если бы кто-нибудь обнаружил нас, я с ходу придумал бы объяснение и сказал бы, что я – слуга одного дворянина, подданного его величества христианнейшего короля Франции Людовика XIV, и позволил себе войти на виллу исключительно ради желания засвидетельствовать свое почтение хозяину виллы. И, кстати, разве Атто не говорил, что «Корабль» уже с самого начала был оплотом Франции в Риме?

После безуспешных поисков дворянина и девушки на аллее, где они так неожиданно появились, я проскользнул на боковую дорожку, затем в другую, в третью, чтобы каждый раз вернуться ко входу в большой внутренний двор. Тщетно. Они словно растворились в воздухе. «Наверное, пошли в дом», – предположил я. Скорее всего, так оно и было.

Когда я присоединился к аббату Мелани, мне показалось, что он снова немного взбодрился.

– Вы себя лучше чувствуете? – спросил я.

– Да, да. Ничего, это так… временное перевозбуждение.

И правда, он все еще выглядел взволнованным. Даже сидя, он опирался на палку.

– Если вам лучше, то, наверное, уже можно идти, – решился предложить я.

– Ну нет, тут ведь совсем неплохо. К тому же мы никуда не спешим. Вот только пить хочется. Правда, мне очень хочется пить.

Мы отправились к одному из двух фонтанов, где он попил воды, а пока он пил, я помогал ему сохранять равновесие. Затем мы вернулись на маленькие садовые дорожки, время от времени поглядывая на «Корабль», где снова воцарилась тишина. Атто шел, слегка опираясь на мою руку.

– Как я уже сказал, вилла принадлежала Эльпидио Бенедетти, который передал ее по наследству одному родственнику Мазарини, – напомнил он мне. – Однако ты не знаешь, кто это был. Я скажу тебе. Филиппо Джулиани Манчини, герцог Неверский, брат одной из самых знаменитых женщин Франции – Марии Манчини, мадам коннетабль Колонна.

Я взглянул на него. Мне не надо было выдумывать никаких хитростей, чтобы выманить из Бюва какую-то полуправду: аббат сам наконец снял покров тайны, окутывавшей таинственную Марию.

В этот момент мне показалось, что я снова слышу тоскливый мотив фолия,доносящийся из виллы. Это была не та же самая фолия,что раньше. Появившаяся в ранних сумерках, она была более глубокой, выдержанной и отстраненной; наверное, гамба или даже une voix humaine,человеческий голос, элегичный и печальный.

Но Атто, казалось, не слышал ничего. Сначала он немного помолчал, словно натягивая лук своих чувств, чтобы стрела рассказа была выпущена не напрасно.

– Не забудь, мой мальчик, только раз в жизни одно сердце загорается для другого. Вот и все.

Я знал, к чему относятся его слова. Бюва намекнул мне, что первая любовь христианнейшего короля была его самой большой любовью. И она была его избранницей – Мария Манчини, племянница кардинала Мазарини. Но государственные интересы грубо вмешались в эту историю.

– Луиджи сделал ставку на Марию как козырь в своей игре, и проиграл, – продолжал аббат, не замечая того, что говорит о короле Людовике как о близком человеке. – Это была огромная страсть, и, вопреки всем законам природы и любви, она была заглушена и попрана. Хотя все это происходило в пространстве и во времени и только между двумя сердцами, реакция подавленных таким противоестественным образом страстей была невиданной. Эта несбывшаяся любовь, мой мальчик, накликала на землю ангелов мести: войны, голода, нищеты, смерти. Судьбы отдельных людей и целых народов, история Франции и Европы – все перемешалось во мстительной злобе Эриннии, [23] восставшей из пепла этой любви.

Да, это было возмездие истории за отказ от своей судьбы, за эту перенесенную несправедливость. Небольшую несправедливость, если подходить к ней с мерками рассудка, но безграничной, если мерить ее сердцем.

Ведь ни у кого, даже у королевы-матери Анны Австрийской, молодой король не находил такого понимания, как у Марии.

– Обычно дар длительного взаимного согласия сердец послан лишь матерям, знающим меру в выражении чувств, – поучительно произнес Мелани, – то есть тем, кто взращивает свои страсти в скромном, тщательно ухоженном садике. Тем же мужчинам и женщинам, в груди которых бушует огонь бурных страстей, дано переживать чувства абсолютные, но кратковременные, подобные пламени от горящей соломы, способному осветить безлунную ночь, но не дольше, чем длится эта единственная ночь.