– Пойдем, я покажу тебе специалиста, – сказал Атто, – или, точнее, охотника с соколом, именно так он любит называть себя.

Он ждал нас у входа на виллу Спада. Это был поистине странный человек очень высокого роста, худой, с черными волосами, хищными карими глазами и орлиным носом. В перекинутом через плечо большом мешке он нес, очевидно, необходимые ему инструменты. Еще с ним была красивая большая собака-ищейка, готовая выполнить любую команду.

Мы привели сокольничего к вольеру, и я вопросительно посмотрел на Атто.

– «И если хочет он журавля поймать, не сокола, то его соколиная охота лишь пустая игра», –продекламировал он с иронией, подражая прозе бардов, – эту идею подбросил мне тот сумасбродный Альбикастро, в одной из своих вечных цитат о сумасшедших.

В этот момент охотник окинул взглядом небесную высь и коротко свистнул два раза. В тот же миг с высоты на нас понесся вихрь перьев и пуха, снабженный когтями, замедлил свое падение акробатическим виражом, затем сделал круг и завершил полет на поднятой вверх руке хозяина. На правой руке мужчины была длинная перчатка из толстой кожи, чтобы когти хищной птицы, на которые я глядел со смешанным чувством ужаса и восхищения, не могли поранить ее. Птица поудобнее устроилась на руке, между запястьем и локтем, удовлетворенно переминаясь когтями на месте, после чего охотник накрыл голову сокола черным кожаным колпачком, чтобы тот больше ничего не смог увидеть.

– Вместо журавля мы будем охотиться на попугаев, – сообщил ему Атто, – и при этом самым лучшим оружием – с помощью сокола.

Мы вышли за входные ворота виллы, надеясь, что никто не спросит нас, что мы тут делаем и куда идем. Судьба была благосклонна к нам. Мы встретили лишь одного из охранников, который был дружен со Сфасчиамонти, тот хоть и посмотрел на нас с любопытством, но все же пропустил, не задав ни одного вопроса.

– Это ужасно, – запротестовал я, когда мы начали перелезать через стену, ограждающую владения Барберини, в том месте, где исчез Цезарь Август. – Этот сокол растерзает бедного попугая.

– Растерзает, растерзает… – передразнил меня Атто, подставляя к стене высокую скамейку, чтобы перебраться на другую сторону. – Скажем так: он приведет его в чувство. Записка принадлежит нам, и попугай прекрасно знает об этом. В принципе, я с самого начала мог бы решить проблему именно так, но ты бы не согласился.

– А почему вы решили, что сейчас я уже согласен?

– Безвыходное положение. Попугай больше не слушается приказов, и ситуация вышла из-под контроля. Запомни, мой мальчик. в безвыходных положениях приходится принимать непростые решения. А если сразу такое решение не возникает, то приходится либо подождать его, либо самому способствовать его возникновению. Старая уловка всех правящих особ, которую я часто мог наблюдать за время моей работы советником, – сказал Атто с обезоруживающей улыбкой, хотя было видно, как он рад, что наглое непослушание Цезаря Августа дало ему основание принять самые жесткие меры.

Мы спрыгнули со стены на сторону поместья Барберини. Эта стена была продолжением римской городской стены, которая начиналась далеко отсюда и доходила почти до площади Святого Косимато. Собака-ищейка тоже перескочила на нашу сторону, воспользовавшись скамейкой.

– Вы можете говорить что угодно, но все соколы кровожадные, – запротестовал я. – И я прекрасно знаю, на что они способны. Однажды я видел, как одна такая обученная птица атаковала курочку, растерзала ее и вырвала из груди еще пульсирующее сердце.

Тем временем сокольничий снял колпачок с головы сокола и отпустил птицу. Она тут же взвилась в воздух и очень быстро поднялась на такую высоту, что была видна теперь в виде маленького темного пятнышка на ярком небе.

– Может быть, сокол не станет обращаться с попугаем слишком плохо, – захихикал Мелани. – Ведь нас интересует только записка. Как только попугай отдаст ее, мы сразу же прекратим охоту на него и с ним ничего не случится.

– Вы говорите так, будто сокол знает, что делает. Птицы – это же не люди, у них нет ни понимания, ни жалости, к тому же они бессердечны, – возразил я.

– Осторожно, мой мальчик, – вмешался в разговор сокольничий.

Он говорил с северным акцентом и, наверное, был родом из Болоньи или Виченцы, где, насколько я знал, всегда была популярна соколиная охота.

– Твое незнание настолько велико, что вполне может сравниться с храбростью моего сокола, – резко заявил он мне. – Ты говоришь, у птиц нет жалости? А разве ты не знаешь, что великий Паламед, взяв себе за образец стаю журавлей, которые в полете образовывали буквы V или А, создал таким образом первые буквы латинского алфавита? Ведь даже святой Иероним сказал: «Grues via m sequentur ordine Literatur»,и разве тебе не ведомо, что от удивительно разумного образа жизни птиц, латинское название которым Grus grus,произошло латинское слово congruere,что означает «согласовывать», то есть согласованное поведение.

– Нет, этого я не знал, но…

Пока он с неожиданным для охотника красноречием сообщал поучительные факты о птицах, сокол не переставая кружил над нашими головами, выискивая добычу. Мы осторожно пробирались сквозь высокие заросли и все время поглядывали, где мог спрятаться Цезарь Август. Атто и сокольничий не сомневались, что обязательно найдут попугая. Моя уверенность была намного меньшей, но про себя я уже подумывал о том, как бы дать птице знак выбросить записку во избежание кровавой драмы. Мы все время смотрели вверх в ожидании новостей. Ищейка возбужденно обнюхивала заросли, реагируя на малейшее движение.