Пока «Альфа» саботировала призывы ГКЧП насчет урожая, совсем разошлись хулиганы. Или, следуя терминологии наших пенсионеров, «так называемые защитники Белого дома». «Бушевала людская масса, — пишет Докучаев. — Снабжение ее спиртным осуществляли владельцы кооперативов и коммерческих банков». «На плечи Железного Феликса забрались опытные скалолазы, — вспоминает Широнин, — …из «Скорой» раздавали бутылки водки — все было продумано… Вот кто-то разбил о постамент только что распитую из горла водочную бутылку». Надо же, как все легко переврать! Будто в небытие уже свидетели и участники тех событий. Но у нас есть и иной ценный свидетель, генерал Шебаршин: «Доложили, что с какой-то машины… бесплатно раздают водку. Это уже из области фантастики — водка драгоценна, и любой купил бы ее по госцене. Тем не менее прошу проверить. Сообщают, что никакой раздачи водки нет… На площади не буйная толпа, а митинг… Шум толпы праздничный, не угрожающий, она охотно подчиняется командам, усиленным микрофоном. Выезжает на площадь машина «скорой помощи» (ага, сейчас будут водку раздавать! — авт.), но лишь для того, чтобы осветить фарами…».

Читаешь наших пенсионеров и словно в тыл противника попадаешь: всюду агенты, одни агенты, куда пальцем ни ткни — агенты! И просто враги. Да что же это такое, куда же КГБ смотрел?! Проморгали, проморгали, не следовали, выходит, заветам бдительного тов. Сталина и незабвенного Андропова!

Но ничего, найдется и на них управа, на ворогов. Не зря же после амнистии Крючков, встретив Собчака, торжественно пообещал ему: «Вы зря торжествуете. Думаете, что победили? Мы вас поименно и поштучно… Все будете сидеть!» Гуманист, а ведь мог и что покруче наобещать, ледоруб, скажем. Вот и генерал Докучаев намекает: «За это должна быть и соответствующая расплата». А уж каким соловьем заливается про «расплату» Широнин, чувствуется, любимая тема (не зря же в Пятом управлении служил): тут и «потомки никогда не забудут их деяний» и «придет время, когда они станут предметом глубокого разбирательства, ибо измена Родине не прощается и не забывается».

И особо, видимо, «вспомнят» нашего брата: «журналист не должен забывать, что его слово — не воробей… Пройдут годы, десятилетия, и следующие поколения обязательно вернутся к пожелтевшим подшивкам, чтобы понять, кто был кто, кому было выгодно разрушать великую державу и какие именно авторы особенно усердствовали в этом… Многие журналисты… не задумывались… что потомки могут спросить с них за былые разрушительные публикации». Помню, брал интервью у Калугина и Олег Данилович произнес: «У КГБ длинная память». В последовавшей же паузе явно читалось продолжение: «…и длинные руки». Да кто же в этом сомневался?!

Дедушки-чекисты активны, как и их мероприятия. Они пишут книги и пачками раздают интервью (не каждому — «своим»). Они не на пенсии — на задании: историю переписывают, реальные факты подтасовывают, спеша на груду старых мифов навалить свою кучку легенд — авось в этом смрадном завале правду-то и не раскопают. Будто заброшенные в тыл противника, они воюют и воюют, как заблудившиеся в джунглях японские солдаты Второй мировой, довоевывают в мемуарах, лихо выявляя там тех, кого не успели в свое время… Ветераны активных операций, виртуозы политического сыска, чиновники от провокации не старческой дури ради ведут эту войну — месть так сладка, реванш так близок, еще немного, еще чуть-чуть…

Что такое провокатор в России? Это не только ее герой, но и творец ее истории. Родиной провокации почему-то считается бедная Франция. Несправедливо. Куда там до нас французской полиции, внедрявшей своих агентов в какие-то уголовные шайки или в театральный клуб неперебесившихся выпускников Сорбонны. Агент-провокатор, работающий на жандармерию, полицию, охранку — это символ России.

Что за люди были — «богатыри, не мы»! Евно Азеф — руководитель боевой эсеровской организации. И агент охранки по совместительству. Какие дела проворачивал, каких людей убивал — великих князей! Чуть было самого царя-батюшку не укокошил в пылу служебного рвения. Или, к примеру, полицейский агент и революционер Богров (все в одном лице), 1 сентября 1911 года смертельно ранивший Петра Столыпина. В «верхах», говорят, остались страшно довольны. А депутат Государственной Думы Малиновский! Он прошел путь настоящего большевика-ленинца: от уголовника до верного соратника Ильича и думца. Охранка была начеку — пришлось бедняге Малиновскому крутиться, как токарю-многостаночнику. Или как путане: днем с одним, вечером — с другим…

Поистине великим провокатором всех времен и народов можно назвать все же несостоявшегося юриста из Симбирска. Нет, никакой охранки, никакой полиции. Фи! Это так пошло, батенька, берите выше. И Ленин брал, пожалуй. Пока это единственный глава нашей страны, документально уличенный в сотрудничестве с иностранными разведслужбами и в получении от них денег за развал собственного государства.

Про наступившую затем «золотую пору» эпохи провокации и провокаторов нет смысла говорить — знает каждый школьник. Именно Отец народов внес решающий вклад в вознесение этого непростого ремесла к вершинам искусства. Которое, правда, потихоньку-полегоньку стало приходить после Сталина в упадок: в 1950–70-е годы обходились штатными гэбистами-костоломами и тривиальными стукачами. Выпил — пиши отчет. Анекдот послушал — пиши… Неинтересно! Нет ни творчества, ни полета мысли.

Но наступил 1985-й — перестройка, надо продемонстрировать Западу бурление отечественной общественной мысли. Тут-то уж для наших героев раздолье и наступает. Как достойный выученик Андропова, Михаил Сергеевич дает «зеленый свет» героям эпохи: наступает ренессанс чекистской провокатуры.

Колокольный звон по всей Руси пошел — Дмитрий Васильев общество «Память» учредил. Под бдительным оком, разумеется. С одной стороны, неплохо — вроде как «оппозиция». С другой — можно свою интеллигенцию попугать: «Кто во всем виноват? — Они, кучерявые, они, злыдни обрезанные!» Запад в ужасе, толпы на историческую родину смываются. А бедный КГБ никак не может с Васильевым разобраться: свобода, мол, у нас, гласность да перестройка, социализм с человеческим лицом и пятнами на лбу. Ну, а с теми, кто кое-чего не понял, перестарался — иной разговор. Где теперь, например, господин Осташвили? Если кто такого вообще помнит…