В этом бою Шестаков сбил еще один самолет противника. В этом бою он спас от верной гибели своего побратима по испанскому небу. Но его самого оставил без прикрытия, ушел в сторону ведомый Андрей Грибов…

Вон сколько событий за каких-нибудь пять минут!

В воздушном бою всегда так. Ведь дерутся не машины, а люди, управляющие ими, со всеми свойственными им сильными и слабыми качествами. Воздушный бой — это прежде всего борьба характеров.

…Пока Хозе заделывал дыры на истребителе, Лев латал кожаные брюки и решал нелегкую задачу: как быть ему с Грибовым? Рассказать все как есть — надолго, а то и навсегда приклеить к нему ярлык труса. Кто станет после этого с ним летать? Промолчать — ему же самому медвежью услугу сделать. Как просто такие вопросы решались в детстве! Трусу в глаза говорили, кто он есть, и после этого больше не знались с ним. Тут несколько иное дело. Уже не дети. Ответственные задачи решают. Да еще вдали от Родины. При воспоминании о Родине у Льва тоскливо защемило сердце. Как живут там отец, мать в Авдеевке, как там дела у Тимофея Студенникова и Миши Ничика в Днепропетровске, все ли благополучно у Олимпиады в Киеве? Как бы хотелось получить от них хоть маленькие весточки…

Да, но как же быть с Грибовым? Он должен летать, сражаться, иначе ему тут, в Испании, делать нечего. Домой он сейчас не сможет вернуться, значит, просто пропадет парень. А была бы возможность уехать отсюда — с какими глазами он появится перед родителями, любимой девушкой? Нет, такое представить невозможно. Надо как-то спасать Андрея.

Прибежал посыльный-испанец:

— Компаньере, зовет командир.

Девотченко, глядя в землю, спросил без обиняков, зло:

— Что, опять Грибов ушел из боя?

«Вот тут сейчас и решится судьба человека», — подумал Шестаков…

— Нет, товарищ командир, он не ушел, я приказал ему стать в стороне и, если увидит, что кому-то туго — прийти на помощь.

Девотченко удивленно поднял глаза на Шестакова.

— Ты что, труса решил защитить?

— Нет, то, что я говорю — правда.

По всему было видно: не поверил командир ни единому шестаковскому слову, но он понял его. Понял, что другого выхода нет. Разбирать действия Грибова в эскадрилье — значит, дать возможность друзьям-испанцам усомниться в надежности русских ребят. Наказать? А какое взыскание может быть подходящим для такого случая? Тут ведь в пору заняться этим военному трибуналу.

— Ладно, иди, Шестаков, воспитывай. Может, что и получится…

Разговор с Андреем не принес Льву облегчения. Не видно было, чтоб Грибов переживал. Мало того, он как-то легкомысленно сознавался в том, что побаивается. И это вроде бы не терзало его, не мучило. Всем своим обликом он говорил: «Вот я такой есть и ничего не могу с собой поделать».

Но когда Шестаков сказал, что при первой же возможности его отправят в Советский Союз с соответствующей характеристикой — Грибов вдруг заволновался, заговорил скороговоркой:

— Лев, не отказывайся от меня. Я возьму себя в руки, оправдаю твое доверие.

— Оправдывать нужно не мое доверие, а доверие Родины. Будешь думать об этом — пересилишь себя. Главное — преодолеть в себе страх один раз, а потом все пойдет как по маслу.

К вечеру, когда уже все полеты были прекращены, в штабе эскадрильи раздался телефонный звонок. Гусев просил к трубке Девотченко.

— Скажи-ка, Ваня, кто из твоих орлов сегодня так отличился, подставил себя под огонь?

— Это сделал Шестаков.

— Шестаков?! Надо же! Ты знаешь, кого он спас?

— Откуда же мне знать, разве в той кутерьме можно было что-то разобрать?

— Лев спас своего друга Платона Смолякова.

— Не может быть!

— Все быть может, зови Шестакова к телефону, мы с Платоном поблагодарим его.

Лев, услышав в трубке голос Платона, немало удивился: связь была затрудненной, пробивались друг к другу только в самых экстренных случаях. Что же могло случиться?

— Левушка, дружище, спасибо тебе огромное от меня лично, от всей эскадрильи, от Александра Ивановича.

— За что, Платон?

— Да ты же сегодня прикрыл меня, мои пули на себя принял…

— Неужели это был ты, Платоша?

— Понимаешь, попал в такой переплет, что и не думал из него живым вырваться. Я у тебя теперь в долгу, Лева. Не волнуйся, за мной не пропадет. Спасибо, друг.

Шестаков не успел ничего ответить — связь прервалась. Девотченко положил ему ладонь на плечо:

— Ну, вот, Лев, теперь ваша дружба с Платоном скреплена огнем. Это — на всю жизнь!

Командир тут же распорядился собрать всю эскадрилью. Он решил, что лучшего повода для разговора о боевом товариществе, дружбе и взаимовыручке и желать не надо. На примере Шестакова он раскрыл смысл крылатого выражения — «сам погибай, а товарища выручай».

В беседе хотел было вспомнить об Андрее Грибове, да сдержался, подумав, что, возможно, Шестаков прав: летчик молодой. Пройдет время — исправится.