Лилиан пристально посмотрела на силуэт замка, возвышавшегося позади них, оглядела холм. Похоже, кругом не было ни души. Зубцы стен были пустынны, потому что гвардия репетировала торжественный королевский выезд.

Черный скакун Дианкехта нетерпеливо забил копытом.

— Здесь никого нет, если это тебя волнует, — сказал гофмейстер и добавил: — Расскажи мне, что происходит.

— Появились лазутчики, они вмешиваются в мою операцию, — прошептала Лилиан.

Дианкехт поежился.

— Ты в этом уверена?

Лилиан решительно кивнула.

— Оонаг знает и хочет все сорвать.

На этот раз побледнел Дианкехт.

— Ты ведь знаешь, что по положению я не имею права обвинять королеву, это могут счесть очень большой дерзостью.

Лилиан это знала.

— А оскорбить короля — значит потерять голову. Я знаю.

Дианкехт посмотрел на хорошенькую фею, обремененную ответственностью за удачный исход ее поручения и, как и он, оказавшуюся пленницей протокола. Он ей посочувствовал:

— Ладно, я этого и опасался. Я отдам в твое распоряжение своих лепреконов, [37] только смотри, не ври мне.

Лилиан поблагодарила гофмейстера, почтительно поморгав глазами и сделав перед ним реверанс.

— Я вам не вру. На этот раз Оонаг настороже.

Дианкехт почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Подозрения — его семейное проклятие. Подозрения предка Дианкехта, позавидовавшего способностям своего сына-целителя, дискредитировали его на всю жизнь.

И именно по вине этого предка-лекаря Дианкехт не смог избрать военную карьеру и всю жизнь служил королю, угождая которому он маскировал свои несчастья.

— Полагаю, эта девушка умеет держаться в седле… — наконец нерешительно поинтересовался гофмейстер.

Лилиан ответила без малейшего сомнения.

— Естественно.

Дианкехт протянул ей серебряные уздцы.

— Она получит собственного скакуна и присоединится к королевскому выезду, когда я дам сигнал в согласованном порядке, ни раньше, ни позже. Помни, протокол на первом месте. Если совершишь хоть одну ошибку, твоей голове грозят неприятности. Было бы очень жаль, — добавил он, подмигнув Лилиан, — ибо она хорошо работает на том месте, где находится.

Лилиан взглянула на Дианкехта. Он говорит серьезно или смеется над ней?

Дианкехт снял легкий ларец со спины своего скакуна.

— Здесь ее одежда. Ей надо будет переодеться к банкету. Через час до начала торжества она сойдет вниз вместе с остальными придворными и примет участие в празднестве.

Лилиан осторожно открыла ларец и взглянула на наряд из золота и серебра. Когда она закрыла его, у нее чуть подрагивали руки.

— Не забудь, что ей предстоит открыть бал. Она хорошо танцует?

— Просто изумительно.

Дианкехт, вопреки своей надменности, на мгновение уступил слабости, показав, что тоже может чувствовать.

— Я хочу, чтобы ты знала, несмотря ни на что… я сожалею о том, что случилось.

Лилиан промолчала.

— Все, что касается судьбы твоей подопечной, заслуживает сожаления.

Гофмейстер чувствовал себя неуютно, как все, кто хотел проявить сочувствие к Лилиан или протянуть ей руку помощи.

— Тут нет ничего неожиданного, я знала, что так произойдет.

— Если хочешь… я замолвлю за тебя словечко перед Финваной.

Лилиан тут же окаменела.

— Может, он станет добрее?

Дианкехт отрицательно покачал головой.

— Власть ожесточила его. Он лишен чувств.

У Лилиан еще оставалась надежда.

— Всегда найдется какой-нибудь выход.

Дианкехт посмотрел на нее с любопытством.

— Я восхищен тобой. Я всегда восхищался твоим мужеством.

Лилиан притворилась глупой, что она всегда успешно проделывала, когда кто-то смущал ее. А гофмейстер начинал смущать ее.

— И фиалковый цвет тебе так идет… — добавил галантный придворный с медовой улыбкой.

— Спасибо, — пробормотала фея, опуская голову перед льстивым аристократом.

Однако стыдливость феи не заставила гофмейстера молчать, наоборот, она окрылила его.

— Наверно, мы могли бы лучше узнать друг друга. Ты откровенна, я тоже откровенен, у нас есть все причины, чтобы утешить друг друга.

Лилиан с трудом сглотнула. Чем дальше она от излияния чувств гофмейстера, тем лучше. Ведь он такой сердцеед!