Однако руку протянула не Марина, а Патрик, и когда рука ирландца коснулась ее, глаза Марины застлал туман, все представилось ей в красном, ярко-красном цвете, она растерялась и погрузилась в невероятную фантазию.

Перед глазами девушки мелькнула сцена с нападением акулы, когда экран окрашивается кровью и никто не знает, что происходит под пятном и кого пожирает хищник.

Марина чувствовала, что руки Патрика обнимают ее за талию, отрывают от земли и поднимают, будто мяч для игры в регби. Взлетев в воздух, она на мгновение заметила веснушки, украшавшие его руки.

Это был ОН. Тот самый, который, по словам Лилиан, должен был подойти к ней. Марина могла бы попасть куда угодно, это нисколько не встревожило бы ее. И если бы она действительно угодила в пасть акулы, то запомнила бы эти последние мгновения парения, как самые счастливые в своей жизни.

Однако Марина не догадывалась, что ближайшее будущее готовит ей куда как лучшую судьбу, чем зубы акулы: а именно нежные объятия, которые пленят ее, и самый страстный поцелуй, какой только могла себе вообразить в самых нереалистичных мечтах дебютантка в любовных похождениях.

Поцелуй, долгий и страстный, когда язык проникает в рот, поцелуй, от которого перехватывает дух и который, если верить журналам и ее гороскопу, бывает раз в жизни.

И тут Марина, уже готовившаяся к тому, что на нее наденут наручники, станут пытать и вернут назад, даже не имея склонности к драматическому искусству, вспомнила слова феи, прошептавшей, что она должна заменить Анхелу. А поскольку до этого Марина постоянно твердила себе, что она и есть Анхела, то (раз она была Анхелой) она ответила на поцелуй с большей страстностью, чем это было прилично.

А после поцелуя глупо улыбнулась и произнесла на ужасном английском:

— It’s fantastic. [18]

Судя по выражениям лиц Луси и Антавианы, сцена, видно, действительно получилась потрясной.

Марина парила на облаках своей мечты. Мир стал чудесным, и второй раз за последние пять минут, глядя в глаза цвета эвкалипта и нежась в объятиях сильных рук, она инстинктивно почувствовала, что жить стоит.

Марина триста тридцать пять дней вздыхала над фотографией, а теперь ее мечта материализовалась перед ней телом, обладая голосом, ароматом и устами. И она ее поцеловала.

Марина была влюблена. Безумно влюблена.

Такова была природа Марины, она была влюбчива.

Светловолосая и белокожая королева хмуро следила за неудачными попытками своей камеристки Эмер удержать копыто ее кобылы Айрмид.

— Отойди, — приказала она. — Я сама все сделаю. Ты неуклюжая.

— Она думает, что я кузнец, — оправдываясь, заявила камеристка.

Оонаг, вооружившись терпением, погладила губы Айрмид и прошептала ей на ухо успокаивающие слова:

— Я почищу твои копыта, сладкая Айрмид, и ты позволишь мне вытащить занозу, которая тебя мучает. Я сделаю это осторожно, не причинив тебе боли.

Эмер и Миа, другая камеристка, удивились, когда кобыла вдруг подняла ногу и протянула королеве копыто.

— Очень хорошо, Айрмид, ты хорошая лошадка. Миа, принеси щипцы.

Твердой рукой Оонаг аккуратно вытащила занозу, одна маленькая капля крови упала на сено конюшни.

— Вот и все, все кончилось, больше больно не будет. Миа, Эмер, накормите ее, почистите и оседлайте. Вечером прогуляемся по холмам.

Вдруг королева замолкла, жестом приказав хранить молчание своим камеристкам. Она напрягла слух и улыбнулась.

Они приближались, она слышала топот копыт.

— Они уже здесь.

И действительно, вскоре король Финвана и Дианкехт появились на своих вспотевших скакунах. Королевский конюший подбежал к его величеству и помог ему спешиться.

Оонаг открыла огонь едким замечанием:

— Держи его хорошенько, а то в последнее время у него появилось странное желание парить в воздухе.

Финвана, не теряя ни капли спокойствия, и бровью не повел.

— Сплетни парят куда проворнее, чем король. Насколько я вижу, королева собирает из них самые злые.

Оонаг приподняла длинную тунику, чтобы не испачкать ее, и сделала несколько шагов к Финване и Дианкехту. Опытной рукой она погладила коня его величества.

— Вы его совсем загнали. Наверно, спасались от врагов?