— О, это мысль! — согласился он. — Но я не смогу забрать двух полковых офицеров из одного батальона. Подождите, пока мы получим подкрепления, тогда я его вытащу. А сейчас я напишу вашему батальонному командиру письмо — по поводу вас.

Несмотря на лестную характеристику, данную им мне, полковник был взбешен, узнав, что меня переводят в штаб дивизии. Он не одобрял эти ”глупости”, когда молодых офицеров переводят в высшие штабы. Я сказал ему, что не собираюсь заниматься “глупостями”, что бы он ни понимал под этим словом. Мы хотим выиграть войну, я хочу помочь этому самым эффективным способом, которым могу. Есть сотни тысяч человек, с достаточной храбростью, чтобы стоять в грязных траншеях и быть убитыми неприятелем, но не так много тех, которые говорят по-немецки не хуже немцев. Он произнес еще много резких слов в адрес штаба и даже позвонил командиру бригады. Я не знаю, что ответил ему командир бригады, но беседа внезапно прекратилась.

В общем, когда я покидал батальон на следующий день, меня не провожали с оркестром. Я попрощался со своим взводом и с офицерами в столовой, сказал “до свидания” Мэйсону, полковник отсутствовал. Теперь я только с трудом могу вспомнить, как я его тогда ненавидел. Время смягчает воспоминания, и я всегда могу все простить мужественному человеку. Он пал смертью храбрых в 1918 году, в это время он уже командовал бригадой. Ему было приказано оборонять позиции до самого конца — и он сделал это.

Каких бы успехов я ни достиг в разведывательной работе, большей частью я должен благодарить за них полковника Хилтона. Его тщательность, любовь к деталям стали для меня хорошим уроком. Он был моим непосредственным начальником несколько недель, потом я изучал так называемую часть “Q” штабной работы — иными словами, квартирмейстерскую службу — вопросы поставок, снабжения и организации, в противоположность оперативной деятельности. К счастью, мне удалось проявить свои способности за первую неделю, когда я приступил к новой работе. Один из наших патрулей на ничейной земле напоролся на немецкий патруль. Наши убили троих и взяли в плен одного раненого немца. Хилтон и я поехали на машине в полевой госпиталь.

— Я предоставлю это дело вам, — сказал полковник. — Действуйте своими методами. Возможно, он из 38-го саксонского полка. А мне очень хотелось бы знать, когда их часть отведут в тыл на отдых.

Теперь взятый в плен солдат обязан сообщить только свою фамилию, звание и номер части, но ничего больше. Узнать все остальное — это задача офицера-дознавателя. Он может использовать разные методы: быть добродушным, быть грубым, делать вид, что все уже знает. Я решил скомбинировать первый и последний способы.

Солдат был ранен в ногу, рану уже промыли, вычистили и перевязали. Я попросил полковника Хилтона подождать снаружи. Я одолжил халат у одного из офицеров Королевской военно-медицинской службы. Потом я вошел в палату к немцу — как доктор. Ординарец убрал одеяло, и я с деловым видом осмотрел рану.

— О, все будет в порядке, — произнес я. — Для вас это конец войны, но вы выздоровеете через пару месяцев. Теперь давайте обсудим в деталях, что мы можем сообщить о вашем взятии в плен. Ваша фамилия, сколько вам лет?

Я постарался узнать подробности — атмосфера была непринужденной, потому что с ним хорошо обращались после взятия в плен.

— Тем не менее, вам все-таки не повезло. Вас ранили как раз перед тем, как ваш полк должны были отвести в тыл, — сказал я с видом знатока, когда записал все его личные данные.

— Как раз перед отводом, — воскликнул немец, потеряв самообладание. — Если точнее, даже уже после этого. Я был в составе патруля, прикрывавшего наш отход в тыл. Через десять минут и нам нужно было уходить, но тут мы напоролись на ваших солдат.

— Не повезло! Но все равно, вы уже не на фронте, — успокоил я его. — Теперь нам придется бороться за свои лавры, сражаясь с самой Прусской гвардией.

— Нет, это просто Прусская гвардейская резервная дивизия, — поправил он, вполне невинным тоном. — Теперь пришел их черед воевать здесь. Они стояли на позициях близ Реймса, где окопы чистые и сухие. Представляю, как будут ругаться их передовые части, когда увидят наши траншеи!

Я продолжал расспрашивать его, но он не смог сказать больше ничего полезного. Слишком умным он точно не был. Но полковник Хилтон был рад, когда я рассказал ему, что 38-й саксонский полк сменили на фронте прусские гвардейцы-резервисты, дислоцированные раньше у Реймса. Как раз это он и хотел узнать.

— Вы просто созданы для этой работы, — сказал он. — Актер и лингвист одновременно — великолепная комбинация для разведки! У меня родились некоторые планы. А пока я скажу командиру дивизии, как хорошо вы выполнили эту работу.

Далеко не всякий старший офицер выражает свою благодарность и доверие своему подчиненному, потому я был искренне благодарен полковнику.

Вскоре после этого первого моего успеха меня официально назначили офицером разведки дивизии, пока я все еще проходил курс обучения для штабистов. С этого момента я отвечал за сбор и анализ информации на участке фронта, занятом нашей дивизией. Я узнал, что в Англии совершенно не понимали, в чем заключается работа обычного офицера разведки. Я вспоминаю, как в момент моего окончательного перевода на службу в разведку (то есть, когда меня, наконец, перевели из моего полка в разведотдел штаба), одна пожилая милая дама, старый друг моего отца, увидев меня в новой форме с зелеными петлицами, спросила, чем я теперь занимаюсь. Когда я сказал, что я теперь офицер разведки (Intelligence Officer), она удивленно заметила: — Дорогой, неужели вам теперь все время придется быть интеллигентом?