Знаешь ли ты, что такое быть эгоцентричным и не слишком несчастным при этом человеком, вести вполне приемлемую конечную жизнь — работать, есть, пить, охотиться, спать, а потом в один прекрасный день обнаружить, что над тобой разверзлись бесконечные небеса и что твое сердце готово лопнуть. Оно этого не вмещает. Этого? Нет, не этого, а ее. Женщину. Не категорию, не представительницу одного из двух полов, не человека женского пола, а бесконечность

Бесконечность — что это, как не женщина, которая становится для тебя плотью и кровью, жизнью и песнью сердца, самим воздухом, которым дышишь? Когда просто быть рядом с нею значит «жить», обладать собственной духовной сущностью. Какая радость просыпаться по утрам с нею рядом! Я даже не представлял себе, что бывает такое счастье.

Но есть и обратная сторона медали — лишиться ее значит перестать дышать. Я не шучу — я действительно не мог без нее дышать.

Если не для этого, то для чего же еще создан человек? Я вижу, ты со мной соглашаешься, но у тебя какой-то скептический вид. Может, мы говорим о разных вещах? Между тем суть именно в этом. Любовь — бесконечное счастье. А утрата ее — бесконечное несчастье.

Ну что ж, пока все правильно, замечаешь ты, но тоном, по-моему, ироническим. Мужчина влюбляется в красивую развратную женщину — что в этом нового? А теперь представь себе, каково любить красивую развратную женщину, которая свою похоть направляет не на тебя?

Вот тебе и н-да.

Правда состоит в том, что за всю свою сладкую южную жизнь мне ни разу не приходило в голову, что существует такая штука, как развратная женщина. Всего-то навсего. Пустячок из разряда бесконечно малых. И бесконечно разрушительный. Что ж твой Господь всеблагий сотворил-то!

А с другой стороны, почему бы женщине, такому же живому существу, как любое другое, не быть развратной? А вот для меня развратная женщина почему-то была явлением столь же немыслимым, как огнедышащий дракон в клубе «Ротари».

Хотя, конечно же, на самом деле меня ужасало лишь то, что она может вожделеть не меня, а кого-то другого.

Но, естественно, мне надо было в этом убедиться. О любви и похоти нельзя судить умозрительно.

Марго, как выяснилось наутро после дежурства Элджина, действительно было плохо. Она была бледна, ее знобило.

Так, может, ей в самом деле стало нехорошо, а Мерлин и Джекоби ухаживали за ней? Почему так трудно выяснить простейшие вещи?

Марго было плохо. Ура!

Да, но отец Сиобан не я, а, возможно, Мерлин, и Мерлин здесь.

Господи, и зачем я себя так изводил?

— А когда это началось, Марго? — спросил я, поднявшись к ней после завтрака.

— Да понимаешь, во время просмотра я чуть сознание не потеряла. Потом, кажется, у меня все-таки был обморок. Какой-то провал сознания. Еле до дому доехала.

Разве можно быть в чем-нибудь уверенным? Правда ли, что мать ездила на невинные прогулки с дядей Гарри, чтобы подышать воздухом и полюбоваться видами, как они утверждали, или они брали плед и ехали в лес или на туристскую парковку, в какой-нибудь доисторический приют вроде стоящего на четырех шлакоблоках вагончика с кроватью, линолеумом, газовой плиткой и душем?

Что означает твой грустный взгляд? Ты хочешь сказать, что если даже так, так ли уж это плохо? О чем ты скорбишь? О них? Обо мне? О всех нас?

Знаешь, в чем разница между тобой и мной? Главным образом в том, что у тебя все расплывается, растворяется, превращается в какой-то кисель из скорби. Ах, ах, бедное человечество! Проблема в том, что все вы с вашей католической терпимостью и снисходительной скорбью утратили способность воспринимать различия. Вы любите все. Конечно, в сумерках все кошки серы — какая разница? Или для тебя разница все-таки существует? В чем? Ну! Скажи! Ты открыл уже рот… Нет, предпочел промолчать.

Но я, как ты не понимаешь, я должен был выяснить! В мои-то годы не знать ответа на главный вопрос. Какой? А вот такой: люди — они что, правда такие милые и приличные, какими хотят казаться, да и выглядят в общем-то, или же, стоит закрыть за собой дверь, как они учиняют бардак и блядство?

Мне надо было это выяснить раз и навсегда. Есть штука пострашнее, чем узнать худшее. Это — не знать.

Где-то в глубине души я все время испытывал ощущение, которое пережил, когда открыл отцовский ящик и обнаружил те десять тысяч долларов под носками, которые моя мать, приличная леди, штопала ему, ее мужу, честному человеку.

Человек должен знать. Есть штука и пострашнее, чем дурные вести.

Когда моя дочь Люси с томным и заспанным видом, слегка опухшая, спустилась в стеганом халате завтракать, было уже время обедать.

— А разве в школу тебе не надо? — поинтересовался я, припоминая, что нынче вторник.

— Я в школу больше не пойду. — Непрестанно моргая, она упрямо склонила чуть-чуть тяжеловатое бледное лицо над тарелкой. Она что, плачет?