Пацан ошеломленно воззрился на меня.

— А где же твоя балалайка?

— В лесу на дереве осталась, — сказал я первое, что пришло на ум.

— А зачем ты ее туда?..

— Это не я. Это дядя Женя. Он, когда умирал, повесил ее на дерево.

— Ты умирал? — придвинулся к Жене пацан.

— Дядя Витя шутит. Он старый, злобный, античеловеческий шутник.

— А зачем ты античивале… античилива? — не мог выговорить Гришка.

Лена расхохоталась.

— Они тебя разыгрывают, Гриша. Раздевайся, пойдем купаться…

Она расстегнула на себе василькового цвета халатик с ярко — голубой окантовкой и предстала перед нами в оранжевом с черным купальнике. Даже Гришка залюбовался ею. Он мигом сбросил с себя штанишки на помочах крест-накрест и схватил меня за руку.

— Пойдем с нами!

Он потащил меня к воде, а Лена с Женей остались возле палаток. У них был какой-то разговор.

Гришка оказался неимоверно подвижным. Пока мы шли

к воде, он успел ущипнуть девочку, выдернугь колышек у чьей-то палатки и, словно шпагой, вертел им перед собой, на ходу подцепил надутого резинового крокодила, подфутболил чью-то панамку, на берегу мгновенно разрушил замок из песка, который соорудили пятеро мелких пацанов у самой кромки воды… „

— Слушай, — сказал я Гришке, — с тобой страшно купаться.

— Почему? — задиристо спросил он.

— Ты можешь, все море выплескать на берег.

— Зато ты античивалеческий шутник, — парировал он.

Он плескался на мелководье, нырял и плавал и вокруг него вились словно саранча мальчишки и девчонки.

Я поглядывал на Женю с Леной. Вот он встал и напра-' вился в поселок. Лена пришла купаться.

— Куда это он? — спросил я у Лены.

— В магазин…

— Это сейчас накупит вина и конфет.

— Я ему говорила — не надо.

— У него на самом деле неважно с сердцем?

— Да. Вы ему не давайте пить вино.

Она заплыла далеко, а я стал тащить Гришку из воды, потому что у него посинели губы и тряслась борода. Он лег со мной рядом на теплые еще камни и сказал:

— Ты сюсело.

Я сначала не разобрал, что за слово он вымолвил, а когда до меня дошло — я чучело — я заметил, как он зол на меня. Он поглядывал непримиримо, трясся весь и покрылся пупырышками.

— А ты посинел весь как пупок.

— Сам ты пупок! Античивалеческий пупок…

На дорожке из поселка показался Женя. Так и есть: у него полная авоська вина и коробок с конфетами.

Мы с Леной пили вино и закусывали конфетами. Женя сидел в сторонке на пенечке, меж колен к нему жался Гришка, пытаясь все-таки выговорить слово античеловеческий. Они шептались с Женей словно заговорщики. Наконец Женя выдал:

— Ив самом деле, Витя, ты старый, синий, античивалеческий пупок. Гришка прав.

Это он мне за то, что я пью, а ему не даю.

А потом мы провожали Лену с Гришкой. Возле автовокзала она сказала:

— Дальше мы сами. — И ушла, чем-то расстроенная.

Я спросил у Жени:

— Почему Лена расстроилась? И о чем вы говорили, когда мы с Гришкой купались?

— Я ей сказал, что у нее нежные руки. А почему она расстроилась — не знаю. С мужем у нее не ладится. Домой, говорит, не хочется идти.

— А ты хорош. Зачем смущать женщину? «Руки нежные». Ты знаешь, что женщины серьезно воспринимают такие комплименты?

— А я вполне серьезно.

— Ты женатый человек. У тебя сын.

— Ты, Витя, старый, злобный, античеловеческий моралист. Ну а если у женщины нежные руки, я, что, не имею права ей сказать об этом?

— Но ты наверно сказал так, что она подумала бог знает что.

— Я сказал так, как есть на самом деле. И знаешь, что она ответила?.. Нет, не скажу. Ты меня будешь пилить.

—, Не будут пилить. Говори.

— Она сказала, что ко мне нельзя прикасаться без нежности.

— Ну вот! Уже объяснились! Я так и знал!

— Ты сказал, что не будешь пилить.

— Хорошо. Не буду пилить. Но…

— Успокойся, успокойся. Насколько я понимаю, она больше не придет к нам.

— Почему?

— Потому что не придет.

— Но почему?

— Как бы тебе объяснить, старик. Она из тех, о которых Пушкин сказал: «Но я другому отдана и буду век ему верна». Так что успокойся и приятных тебе сновидений. А я сегодня буду плохо спать. Я буду думать: почему люди не могут побыть вместе, если их потянуло друг к другу. А? Ты не думал над этим? Зря.