Потом шла погрузка — посадка женщин. У тех еще «веселее»: вскрики, взвизги, матерщина, от которой уши вянут.

По мере заполнения трюма за перегородкой, там нарастала возня, шум, гвалт, выкрики, перебранка и слезы с признаками истерики. Что-то будет!..

Павел и Боксер и на этот раз выбрали выгодное место, как им казалось. Подальше от перегородки, где шумно кучковалась шпана. Как и в первом переходе Находка — Ванино, урки гнездились поближе к бабам. Вьются там, как мухи над сладким. А Павел с Боксером поближе к бритоголовому с козлиной бородкой. Он закоперщик у деловых и военнопленных. За ним всюду следовал мужик борцовского сложения с нависающим на глаза лбом.

Пока они располагались в таком же уголке между шпангоутом и корпусом корабля, между урками и блатными

завязалась потасовка — всем хотелось занять места вплотную к перегородке, поближе к бабьему духу.

Павел наивно недоумевал:

— И чего воюют?..

— А как же! — отозвался за всех очкарик из деловых. — Возле деревянной перегородки теплее. И потом — бабий дух волнует! Сейчас начнут дырки резать в досках, общаться. А может, вообще снесут перегородку. Во будет шухеру! Похотливый зек — страшный зек. А бабы — и того пуще. Эти еще страшнее, когда засвербит между ног. Рассказывают бывалые, в Тайшетлаге бабы изловили рослого сержанта из охраны и три года «эксплуатировали», пряча в погребе под бараком.

— Как это? — не поверил Павел.

— А так. Тайком вырыли под бараком подвал. Землю, говорят, выносили с зоны в трусах и бюстгальтерах. Оборудовали «хату» по всем правилам — кровать, разные там удобства. Жратвы туда всякой добыли. Откормили сержанта и вообще питали его хорошо, и по очереди к нему «на прием». И так три года! И никто ни мур — мур, шито-крыто. И если б бабы не перессорились между собой, и одна из них не ляпнула бы на поверке, то и по сей день того сержанта искали бы наши доблестные органы. Говорят, когда его освободили из этого «плена», он сильно расстроился: зачем? — очкарик гоготнул звонко. — Еще бы! Тёлок целое стадо. И каждый день новая…

Посмеялись. Павел с Артемом многозначительно переглянулись через плечо. Артем даже вздохнул завистливо. Зажмурился, вспоминая, видно, нечто из своей жизни. Посетовал на судьбу: «Эх, жизнь наша — ржаная каша!..» И поведал вполголоса:

— Была у меня одна. Массажистка! Даже на сборы со мной ездила. Крепенькая такая! Бывало, как пойманная рыба, не удержать в руках. Одно слово — массаж! А перед рингом, за три дня до выступления, — ни — ни. И близко не подпускала. Только перед самым выходом на ринг приходила в одном халатике на голое тело. Распахнется передо мной, даст себя потрогать, поцеловать и… Все! Ух, я потом работал на ринге!..

На ужин дали треску с перловкой. В честь отплытия, что ли? Объедение! На третье был компот из сухофрук

тов. В нем, смеялись политические, конвой ноги вымыл. И правда, это было препаскуднейшее питье!..

Кажется, отправились. Дробно грохотнула якорная цепь, раскатисто гукнул пароход.

Уголовники, кажется, угомонились. При свечах и плошках режутся в карты, в двадцать одно. Марухи из-за перегородки дрочат их сальными репликами. Урки гогочут и не скупятся на ответные афоризмы. Тоже с картинками.

Павел долго примерялся, как ему лучше сесть. Наконец уселся. Стал подремывать и незаметно уснул. Ему приснилась голая степь, а над степью тучи птиц. И такой птичий грай стоит, что в ушах щекотно. Открыл глаза, а в трюме что-то невообразимое. Светло от множества свеч и плошек, остро пахнет спиртным и тройным одеколоном. В воздухе качаются облака табачного дыма. И крики, женский визг, яростная матерщина и, что самое интересное, — нет перегородки. А в темный квадрат трюмного люка заглядывает полная луна. Чудеса да и только!

Деловой очкарик, блестя стеклами очков в сторону свалки на месте бывшей перегородки, заметив, что Павел проснулся, недоуменно прокричал ему: «И где что взяли?! Папиросы, водка, свечи!..»

Все деловые и репатриированные стояли почему-то на коленях и всматривались поверх голов впередистоящих туда, где была куча мала.

— Что происходит?! — Павел хотел встать на ноги, но его осадили задние — на колени, а то не видно за тобой…

Артем повернулся к нему.

— Гля! Урки охренели. Перегородку сломали и гуляют. А затеяли бабы. Какая-то Машка Семенова бузатёрит. Теперь пошли на палубу конвой разоружать. Отчаюга!..

— Не радуйся особенно, — повернулся к Артему бритоголовый с козлиной бородкой. — За этот их бунт всем нам намотают еще лет по пять.

— Эт точно! — подтвердил очкарик. — Надо бы остановить, урезонить…

— Надо бы, но как?

— А вот так, — поднялся с колен бритоголовый. — Кто со мной?