грех делай что хочешь. И если на Тиховских поминовениях эта мысль звучала вкрадчиво, среди цивильной публики, то спустя месяц, при открытии памятника 54–м казакам, расстрелянным большевиками иод Даховской, недалеко от Майкопа, уже с трибуны, а после и в частных разговорах и спорах.

Наш автобус с группой казаков и гостей во главе с Екатеринодарским атаманом А. А. Аникиным прибыл с опозданием. Панихида по убиенным уже началась. А потому я не все видел и слышал.

Памятник — крест убиенным сооружен под одиноким деревом боярышника, над дорогой, между картофельным полем и открытой поляной, некруто поднимающейся к лесу. На памятнике только — только просохла краска и цементный раствор. Асфальт, положенный к нему, еще не затоптали ногами. Хотя народу собралось предостаточно. На дороге лицом к памятнику развернулось казачье построение. Седоголовые старики и молодые казаки стоят на солнцепеке с обнаженными головами, с почтением. Вокруг памятника — плотная кучка народа, в центре ее возвышаются в своем облачении служители церкви. Они попеременно читают молитву за упокой, им подпевает хор женщин, Всякий раз, когда вступает хор, все истово крестятся и бьют поклоны. Тут же с переносного лотка торгуют свечами, брошюрами духовного содержания, крестиками и иконками — медальонами на белых шелковых шнурках. Я купил икону — медальон с изображением Божьей Матери. На поляне пестрая публика. Выделяются наряженные певицы и танцовщицы, прибывшие, говорят, из Лазаревской и Майкопа на торжества. Взвод солдат с автоматами, И обращает на себя внимание низенький, кругленький, в бешмете и при всех регалиях, красный и взмыленный Даховский атаман Чайка. Он чем-то возбужден, рвет и мечет. Кричит кому-то: «Та в машине ж пистолет остался! Найти! Доставить!».

После панихиды начались выступления. Как обычно. Смысл всех речей сводится к призывам к единению, возрождению, миру, порядку и спокойствию. Говорят горячо, красиво и даже блестяще. Тот же Чайка. Его, правда, не сразу нашли. Но вот он появился. Еще более взмыленный, весь боевой такой, возбужденный поиском своего пистолета, как потом оказалось — ракетницы, он сказал искристое слово и прочитал стихи, как я понял, собственного сочинения, и заслужил по праву казачье «любэ»!

Хорошо на душе и радостно до слез. Но вот в речах зазвучали иные мотивы — о покаянии, о зверствах, чинимых в годы гражданской войны. О виновниках этих зверств. О большевиках.

— Ну это-то зачем?! — возмущенно говорит мужчина, стоящий рядом со мной. — Чтоб натравить одних на других? И начинать все снова да ладом! — Он выпростался из толпы, пошел в сердцах на поляну и оттуда смотрел уже на все грустными глазами. Мне запомнились его глаза. Откровенно говоря, я в тот момент, когда он сказал свои слова, мысленно с ним не согласился: люди хотят хоть теперь, спустя много лет, назвать вещи своими именами. Кто-то считает, что этого не следует делать, а кто-то не может удержаться — ему надо выплеснуть из себя наболевшее, сказать слова, сидевшие ржавым гвоздем в душе десятилетия. Ну пусть человек выговорится. На массы эго нынче мало действует, зато человек получит облегчение, свободно сказавши слово. Пусть себе!..

Но вот опять о покаянии. И над толпой как бы взметнулась дирижерская палочка. Не знаю, как кого, а меня возмущает эта подстрекательская работа. Ну скажите вы мне господа новые агитаторы — провокаторы, кто и перед кем должен каяться? Те, кто родился в 1918 году, не виновны в кровавой карусели. И им теперь уже по 75. Их вы хотите поставить на колени? Или тех, кто родился в 37–40–м? Им тоже уже по 53–56. Они тем более не причастны к гражданской бойне и к сталинским репрессиям. Следующие за ними поколения и вовсе ни при чем. Те, кто уничтожали друг друга, как на стороне красных, так и на стороне белых, — ушли из жизни. Их нет.

Ну вот я! Родился в 1931 году. Отец мой родился в 1904. Ему в 1918 году было 14 лет. Работал он каменноломщиком, а потом водолазом. То есть, от политики был далек. Так почему я должен становиться на колени и каяться? А главное — перед кем? Перед теми, кто сегодня стенает в траурных списках разных мемориалов? Так эго потомки прохвостов, устроивших мясорубку, а потом в нее попавших. Перед ними я должен каяться, перед этими мнимыми страдальцами, которые с неприкрытой наглостью выколачивают себе разного рода льготы и компенсации? Они примуг с удовольствием наши покаяния, а потом будут тыкать в нас пальцем и изголяться над нами: вы же признали свою вину, теперь и ответ надо держать.

Сейчас они делают вид, что готовы наравне со всеми

стать на колени, покаяться. Дудки! В последний момент они перебегут на сторону принимающих покаяние. Я смотрю на простые мужественные лица казаков и удивляюсь — неужели они не замечают нового грандиозного подвоха? Неужели они снова готовы заплатить ту же цену за свое простодушие, что ив 1918 году? А что дело поворачивается именно туда, я почувствовал на открытии памятника под Даховской. Если раньше я как и все был начитан красной литературы, то теперь и белой. Тохо же Деникина, Шкуро… Они честно пишут, как и что было. Били друг друга, издевались друг над другом. И над мирным населением. Хороши и те и другие — и красные и белые. Нечего сказать. Было время, была борьба, на которую, кстати, вдохновили их закулисные режиссеры и дирижеры. Не оставившие своей затеи и теперь: «Мы дали вам Бога, дадим и Царя»…'

Так я подумал, стоя в толпе, слушая речи и наверно забыл бы под спудом других впечатлений, если б тема «покаяние» не имела самое неожиданное, — и в этот же дехгь, продолжение.

После торжеств в Даховской все мы поехали в монастырь, на турбазу «Ромашка», что километрах в пятнадцати от Хаджоха. Это историческое, весьма примечательное место. Монашеская обитель, основанная в начале девятнадцатого века святым отцом архимандритом Островным. Красивейшее место! Там посидели на травке, выпили по чарке, поспивальг да и двинули до дому до хаты. Но по дороге старики попросили атамана А. А. Аникина завернуть сфотографироваться на Казачьем камне, что над рекой Белой. Заехали. Высыпали на берег. Мы с атаманом разговорились о перспективах казачьего движения, а мой знакомых! казак, хорунжий В. П. Литвиненко ввязался в спор с казаком из Пашковской. И на повышенных тонах. Тот требует покаяния, Литвиненко против.

— Кто и перед кем должен каяться? — не выдержал, вмешался я. — Почему вы так настырно гнете людей на колени?

— На колешг? Чепуха! Чисто символическое покаяние. Без него не будет примирения…

— Каются х решхгики и каются перед Богом. А чем греш-

‘ Теперь лихорадочно стряпают Гимн России, в который пнут слова о «великом» покаянии страны. Уже вся Россия должна покаяться перед ними. Надо же!..

но нынешнее поколение? Если младшему из них сегодня 75 родом из 18–го и 56 родом из 37–го…