Беседу прервала пулеметная очередь со стороны немецких окопов. В этот момент на другом конце поля разыгралось целое представление. Французский солдат, во время прошлой атаки прыгнувший в одну из сотен воронок, пытался вернуться на свои позиции. Со стороны французской линии обороны ему кричали, подбадривая возгласами, и время от времени прикрывали винтовочным огнем, прицельно стреляя в щиток пулемета. Каждый такой прикрывающий выстрел давал возможность бойцу перебежать из одной воронки в другую, но очередная пуля настигла его.

— Отсюда невозможно выбраться, — проговорил француз, — следят за каждым движением.

В этот момент Руди Байер начал бледнеть, он лежал на скате воронки со стеклянным взглядом. Его дыхание было слабым, а губы двигались медленно, глаза смотрели неподвижно и прямо перед собой. Руди уже не реагировал ни на слова, ни на окружающую обстановку, в глазах всё мутнело.

— Он умирает, — произнес француз, — через минуту все будет кончено.

Немец и француз смотрели на Руди и ничем не могли ему помочь. Он умирал прямо у них на глазах; было заметно, как смерть медленно забирает его. Спустя несколько минут его глаза еле-еле повернулись в сторону сидевших, и он пристально глянул на них с приоткрытым ртом, полностью ослабленный. Дыхание его замедлялось, а выражение лица принимало все более и более расслабленный вид, глаза медленно, чуть подрагивая, закрывались, и он уже был не в состоянии фокусировать взгляд. Он смотрел на них; через секунду его зрачки резко расширились, а руки перестали дрожать. Это был конец.

Вдруг тело второго немца резко встряхнуло судорогой, словно его ударило током. Француз наблюдал за этим процессом абсолютно равнодушно и цинично.

— Как тебя зовут, солдат? — произнес он.

— Гольц, р-ряд-д-дов-вой Гольц, — испуганно пробормотал немец, осознавая, что он остался с врагом один на один и никого нет рядом. Он жутко боялся, что француз убьет его в любую секунду.

— Я так понимаю это фамилия, а имя? — повторил тот.

— В-вернер, В-в-вернер Г-гольц. А вас как з-з-зовут? — заикаясь, переспросил немец, пытаясь инстинктивно нащупать контакт и опасаясь, что пришел черед и ему быть убитым.

— Сержант Франсуа Дюфур, — расстегивая верхнюю пуговицу кителя, ответил француз. — Новобранец?

— Я? нет, т-то есть да, п-п-первый день на п-п-передовой, — боязливо ответил Вернер.

— Господи, немцы уже детей сюда присылают…

— Мне 18, месье, — ответил Вернер, вспомнив мысленно книгу «Три мушкетера» и как надо обращаться к французам.

— Понятно, что не 40.

— А почему В-вы так х-х-хорошо знаете немецкий язык?

— Знаю и все. Значит, были на то причины, чтобы выучить его, — ответил француз с абсолютным спокойствием. Его состояние можно было описать только так — будто он сидел с другом у себя на заднем дворе. Его не волновало, что с минуту назад перед ним умер человек, что он находится в воронке, и выхода отсюда нет. Вернера пугало это, и он не понимал подобного поведения. Он не знал, что делать.

— У твоего друга должна быть в рюкзаке еда или вода, достань, — попросил Франсуа.

— Но ведь это его рюкзак, нельзя брать чужое.

— Эй, парень, ты не в суде, ты на войне, и нужно к этому привыкнуть. С таким настроем ты здесь подохнешь завтра же с голоду. Давай снимем его рюкзак, пока окоченение не наступило.

Через некоторое время они вдвоем перевернули мертвого немца и сняли с него портфель, после чего оставили его лежать в том самом положении, в котором он умер.

— Нам повезет, если мы тут пробудем всего ночь, а иначе, через некоторое время, твой друг и остальные начнут гнить и вонять, — снова цинично сказал француз.

Вернер смотрел на него и не находил слов, чтобы сказать что-то. Он просто никогда не был в такой ситуации и даже не мог представить себе, как ведут себя люди в такой обстановке. Его психика не могла переварить все это.

— Как мы отсюда будем выбираться? — спросил он с небольшой дрожью в голосе.

— Я предлагаю два варианта. Когда будет немецкая атака, я притворяюсь мертвым, а ты вливаешься в свою толпу и атакуешь с ними, а дальше бог тебе в помощь. После чего во время атаки французов я сделаю то же самое. Или наоборот, в зависимости от того, чья атака будет первой, — быстро и чуть задыхаясь сказал Франсуа, заряжая винтовку. — Или второй вариант, — шмыгая носом, добавил он, — когда будет перемирие, чтобы убрать трупы, и обе стороны выйдут из окопов, стрельбы не будет, и мы сможем встать и разойтись, каждый в свою сторону. Посмотрим, какой из этих вариантов произойдет быстрее.

Запыхавшийся голос француза пугал Вернера; глаза его погрустнели, и он опустил их к коленям, осознавая всю ситуацию, в которую он попал впервые в жизни. Он совершенно не знал, что ему делать, и эта безысходность проникала в каждую клеточку его тела…

Еще полгода назад Вернер Гольц был обычным студентом университета в Йене, маленьком городишке, который нашел свое пристанище на реке Заала в Германии. Он жил с отцом и матерью в тесной квартире на окраине города. Мать его была преподавателем в Йенском университете имени Фридриха Шиллера, где и учился сам Вернер. Отец был кондитером в местной кондитерской лавке. Он уволился из полиции по прошествии долгой службы для осуществления своей мечты — открытия собственного магазина с различными сладостями и выпечкой. Много лет назад, когда отец Вернера еще был ребенком, у семьи Гольцов была собственная кондитерская лавка на соседней улице, она принадлежала дедушке Вернера — Рольфу, принося неплохой доход. Но в 1885 году лавка сгорела при невыясненных обстоятельствах. По улицам города поползли слухи, что это дело рук конкурентов, но они не оправдались. Отец Вернера, Гельмут вернулся к делу своего отца. Только проблема все-таки оставалась — Гельмут мечтал иметь собственную кондитерскую, а не работать в чужой, — как он говорил, «на чужого дядю». Его утешало только одно: он получал моральное удовлетворение от выпекания тортов и пирожных, как дома, так и на работе. На сегодняшний день жизнь не радовала их роскошью. Они были обычной семьей, но, безусловно, как и всем остальным, Гольцам тоже хотелось жить в достатке.

Учился Вернер, мягко говоря, неважно, потому что основными его мыслями были мечты, мечты и еще раз мечты. Он очень хотел стать великим, богатым, знаменитым, добиться всех высот, покорить все вершины. Но он об этом только мечтал, жил в собственном мире, который сам себе придумал, и не старался увидеть истинную реальность, окружавшую его. Мечтам юноши всегда приходил конец, когда он заваливал очередной экзамен в университете, и только в такие моменты реальность окутывала его своими объятиями. Он ничего не хотел делать для своего будущего, отчего, возможно, и страдал время от времени, только не понимал сего факта. Когда Вернер оставался наедине с собой, то начинал погружаться в свои румяные мечты, в которых он мог быть кем угодно, даже королем, где все его уважали, поклонялись, вставали в очередь на поклон. Отчасти эти мечты были полной противоположностью его реальности, от которой он хотел избавиться и которую ненавидел. Вернер понимал свое отличие ото всех, но он думал, что это нормально, он понимал, но не осознавал. Его психика вот так отражала действительность, — «у всех по-разному», как говорил он сам себе, оправдываясь.