После возвращения мне удалось разыскать капитана Видеманна, [296] одного из адъютантов Гитлера, бывшего в Первую мировую войну его начальником. Поскольку у Видеманна была любовница-полуеврейка и из-за этого он относился к Гитлеру довольно прохладно, я надеялась выяснить через него всю правду. Рассказанное Видеманном потрясло меня. Вот что произошло:

7 ноября молодой еврей застрелил секретаря немецкого посольства в Париже Эрнста фон Рата. Когда об этом стало известно, фюрер и все руководители партии находились в Мюнхене, готовясь отметить 9 ноября годовщину марша 1923 года к Залу полководцев. «Среди собравшихся здесь партийных деятелей, — сказал Видеманн, — это сообщение произвело эффект разорвавшейся бомбы». Накануне Гитлер в крайнем возбуждении выступил в погребке «Бюргерброй», потребовав мести за убийство. В отсутствие фюрера Геббельс в Берлине обратился к партийным функционерам с подстрекательской антисемитской речью. Вслед за этим во многих городах Германии толпа начала жечь синагоги, громить еврейские магазины и лавки. Евреев отправили в концентрационные лагеря. По словам Видеманна, Гитлер был возмущен самоуправством Геббельса [297] — не из сочувствия к евреям, а из опасения негативной реакции заграницы. «Мюнхенскому миру» [298] к этому времени исполнилось всего несколько недель. Но, как уже часто бывало, фюрер защитил своего министра.

В Нью-Йорке эти сообщения еще не вызвали антинемецких настроений. Ни о чем не подозревая, я с радостью принимала сыпавшиеся на меня похвалы. Кинг Видор, [299] известный режиссер, специально прибыл из Голливуда в Нью-Йорк, чтобы приветствовать меня. Даже пресса была более чем благожелательна.

Мы посетили знаменитый «Радио-мюзик-холл» — крупнейший кинотеатр Америки с его огромным зрительным залом на шесть тысяч человек. В перерыве директор вручил мне цветы и провел за сцену, где познакомил с всемирно известными «Девушками Цигфельда». Перед началом каждого сеанса они танцевали в ревю. Когда они услышали, что я тоже была танцовщицей, то захотели пожать мне руку и получить автограф. Я пребывала в отличном настроении и не подозревала, какие тучи сгущаются над моей головой. Пока все шло прекрасно. Директор, голландец по национальности, готов был немедленно подписать со мной договор: ему хотелось заполучить «Олимпию» для своего кинотеатра. Более фантастического старта для моего фильма в Америке трудно было придумать. Мы договорились встретиться в Голливуде, чтобы составить там текст договора в присутствии адвоката.

Из Нью-Йорка мы отправились в Чикаго. Здесь нас принимал президент МОК Эвери Брэндедж. В его доме фильм «Олимпия» был впервые показан с английскими субтитрами и с восторгом принят примерно сотней его гостей.

В Чикаго мы получили приглашение от американского автомобильного короля Генри Форда посетить его в Детройте. Очень скоро выяснилось, что он испытывал к Германии искреннюю симпатию, с похвалой отозвался о ликвидации у нас безработицы. Вообще, социализм, казалось, был очень близок его сердцу. Форд с гордостью рассказывал о том, как на его фирме благодаря внедрению конвейера удалось поднять в два раза минимальную дневную зарплату и что он сделал все, чтобы рабочие получали свою часть от прибыли. Он всегда старался производить дешевые машины, чтобы покупать их могли не только зажиточные люди. Так, уже в 1918 году, когда годовой выпуск машин перевалил за полмиллиона, его фирма смогла снизить цену с 950 до 515 долларов за автомобиль.

На прощание Форд сказал, обращаясь ко мне:

— Если вы, вернувшись домой, увидите фюрера, передайте ему, что я восхищаюсь им и буду рад познакомиться на будущем съезде партии в Нюрнберге.

В Калифорнии мы задержались на несколько дней, чтобы посмотреть фантастический Большой каньон. Там я купила у индейцев серебряные украшения с настоящей бирюзой в подарок друзьям.

Лос-Анджелесом, нашей следующей остановкой, я была разочарована. Город, который представлялся мне совсем другим, производил отталкивающее впечатление. Поэтому мы быстро поехали дальше и арендовали в Голливуде в Беверли-Хиллз просторное бунгало. Бассейн, сад, яркие цветы, апельсиновые и грейпфрутовые деревья привели нас в неописуемый восторг. Но лучше всего был чудесный климат. Здесь я чувствовала себя отлично.

К большому сожалению, мне не удалось встретиться со Штернбергом: он был в Японии. Жаль, я заранее обрадовалась предстоящему общению с ним. Зато здесь оказался Хьюберт Стоуиттс, дизайнер, который в свое время с таким вкусом обустроил мой дом. Большой эстет, он в тот раз отчего-то вознамерился следить за моей фигурой и буквально заставил сбросить лишний вес. Под его пристальным наблюдением я питалась одними салатами. Мне всегда нравилось вкусно поесть, а потому подобное «лечение» давалось не без труда. Зато вскоре я была вознаграждена тем, что за короткое время приобрела фигуру манекенщицы.

Однако вскоре отпускное настроение улетучилось без следа. В прессе появились статьи, в которых Антифашистская лига требовала объявить мне бойкот. Они гласили: «В Голливуде нет места для Лени Рифеншталь». На улицах были развешаны транспаранты с таким же текстом. Неудивительно, что из-за событий той ужасной «хрустальной ночи» Голливуд повернулся ко мне спиной. После симпатии, с какой меня встречали прежде, это оказалось очень тяжело. Я заранее так радовалась тому, что познакомлюсь с американскими коллегами и смогу посетить киностудии в Голливуде! Вскоре пришлось почувствовать последствия бойкота. Без предупреждения, отменили запланированную встречу с директором «Радио-мюзик-холла». Было заявлено, что он уволен, поскольку намеревался организовать премьеру «Олимпии» в Америке, в своем кинотеатре. Я решила немедленно возвращаться, поскольку в этих условиях мне не доставляло никакой радости оставаться в Голливуде.

Но в отличие от призыва Антифашистской лиги многие американцы засыпали меня просьбами не уезжать. Лига, говорили они, представляет всего лишь меньшинство, а у меня здесь много друзей. Нас буквально завалили приглашениями, и я позволила им уговорить себя. Так, одна зажиточная американка пригласила всю нашу компанию — а нас вместе со Стоуиттсом было четверо — на свою роскошную виллу в Палм-Спрингсе, где мы могли жить столько времени, сколько пожелаем. Мы пробыли там неделю.

Тогда Палм-Спрингс, где жили в основном голливудские звезды и богатые американцы, был еще небольшим городком. Здесь, посреди пустынного ландшафта, за высокими заборами процветал настоящий рай, созданный искусственным орошением. Более чудесных плавательных бассейнов я доселе еще не видела.

Неожиданно пришло приглашение от Гарри Купера. [300] Как я прочитала в прессе, он только что возвратился из турне по Германии и находился от страны в полном восторге. Сначала сообщили, что за мной заедут в гостиницу, однако потом пришел отказ. Куперу якобы неожиданно пришлось уехать в Мексику, и он сожалеет, что не сможет принять меня у себя дома. Я до сих пор уверена, что на него надавили.

По-другому получилось с Уолтом Диснеем, от которого тоже пришло приглашение. Рано утром он принял меня на своей студии, вместе мы провели целый день. Терпеливо, не без гордости, мультипликатор объяснял, как появляются его рисованные фигуры, показывал свою необычную технику и даже продемонстрировал наброски для нового фильма «Ученик волшебника». Я была захвачена увиденным: Дисней запомнился мне гением, чародеем, фантазия которого не знала границ. За ленчем он заговорил о кинофестивале в Венеции, где «Белоснежка и семь гномов» и «Олимпия» были конкурентами. Ему очень хотелось посмотреть обе части моего фильма.