– Думаю, я знаю, где может быть мой дядя.

Дзен, мысли которого были заняты тем, где провести ночь, посмотрел на него в изумлении, но Сиро ничего не добавил.

Туман снаружи стал еще гуще, чем прежде. Дзен возблагодарил его за милосердие, поскольку туман скрывал от глаз окружающее уродство. Выросшему в Венеции, ему было тяжело привыкать к большинству других городских пейзажей, тем более к такому психотическому бетонному брутализму, лишенному всякого смысла, Не говоря уж о красоте. Молодой человек указал в дальний конец улицы, где сквозь скопление миазмов пробивался неоновый свет.

– Вон там я встречаюсь с моим другом. Идемте, я изложу вам свою догадку.

Пройдя метров двадцать, они оказались возле унылого кафе, расположенного в тыльной части многоквартирного жилого дома. Внутри было пусто, похоже, бармен собирался закрывать заведение. На экране телевизора, подвешенного на штативе над стойкой, шло игровое шоу. Дзен заказал кофе, Сиро – коку.

– Мне это стукнуло в голову, когда тот парень уже ушел, – сказал он.

– Офицер карабинеров, который приходил вчера?

– Если это был офицер карабинеров.

– Что вы имеете в виду?

– Мама была в ванной, когда в дверь позвонили, поэтому открывать пошел я. Он представился карабинером. Я попросил его предъявить удостоверение, он сказал, что у него с собой только визитка. Однако, когда он открыл портмоне, я увидел, хоть и вверх ногами, вставленное в него удостоверение, на котором значилось другое имя и было указано, что он – сотрудник военной контрразведки.

Дзен пристальным долгим взглядом посмотрел молодому человеку прямо в глаза.

– А вы приметливы, ничего не упускаете, – сказал он. Сиро небрежно пожал плечами.

– Может, поэтому я и стал писать компьютерные программы. Все дело в деталях. Это, кажется, действительно мой конек.

Он бросил на Дзена язвительный взгляд.

– А вы так-таки не знали, что тайная полиция гоняется за моим дядей?

– Во всяком случае, меня об этом не уведомили, – невозмутимо ответил Дзен. – SISMI не славится своей готовностью сотрудничать с другими службами. Но нередко ведутся параллельные расследования. И правая рука зачастую не знает, что делает левая.

Дзену показалось, что Сиро колебался – сделать или не сделать по этому поводу некое остроумное замечание, вероятно, политического свойства, – но, видимо, решил воздержаться.

– Как он выглядел? – спросил Дзен.

Сиро снова пожал плечами.

– Если коротко – головорез. Сломанный нос, бритая голова, накачанные бицепсы. У меня, честно говоря, мурашки по коже побежали. Он выспрашивал маму о каком-то «месте в деревне». Она ему ответила, что у Габриэле нет другой собственности, кроме квартиры и Милане. Но что-то запало мне в голову. И только когда появились вы, я сообразил, что все время знал ответ на этот вопрос.

Дзен допил свой кофе и попросил повторить заказ для них обоих.

– Судя по всему, ваш дядя может стать главным свидетелем в очень сложном деле, которое мы расследуем, – Сказал он. – Мы, разумеется, хотели бы как можно скорей с ним поговорить, но, скажу откровенно, мы еще и опасаемся за его жизнь.

– Думаете, ему грозит опасность?

– Я в этом уверен.

– А секретная служба? Она на стороне защиты или нападения?

Дзен долго сидел, уставившись в пол и ничего не отвечая, потом наконец признался:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Сиро кивнул.

– Просто я не хочу, чтобы с дядей Габриэле случилось что-то плохое. Мы теперь не так часто с ним видимся, но он всегда был очень добр ко мне. Может, это и глупо, по я боюсь оказаться предателем по отношению к нему, если он не желает, чтобы его нашли.

Дзен схватил молодого человека за руку.

– Если Служба охотится за ним, его найдут, желает он того или нет. Так что это не вопрос. Вопрос лишь в том, кто найдет его первым. Вы предпочитаете, чтобы это были они или я?

Сиро допил коку.

– В прошлом семья моей мамы владела землей, – ответил он. – Все началось полтораста лет назад, когда они разбогатели, работая каменщиками в Милане. Они купили доходную ферму в провинции и со временем стали ее расширять. Спустя сто лет, когда Габриэле был мальчиком, семья проводила там летние месяцы. Однако в конце шестидесятых мой дед ферму продал, потому что в последнее время она была убыточна. Крестьяне уезжали в город и находили себе работу на стройках или фабриках, а те, кто оставались, требовали все большей зарплаты и все лучших условий. Предыдущая эпоха заканчивалась. Дед продал землю, но строения, стоявшие на ней, сохранились. Для современного механизированного сельского хозяйства они были бесполезны, но их снос обошелся бы слишком дорого.