Обручев пересек Байкал на пароходе и начал свой путь от Верхнеудинска [15] через хребет Цаган-Дабан. По дороге нужно было осматривать железные рудники, решать, стоит ли ставить возле них заводы. Была обследована вся будущая трасса по долине реки Хилок, потом он спустился в степную долину Ингоды и заехал в Читу. Здесь нужно было заручиться разрешением вице-губернатора нанимать для партии лошадей и ночевать на земских квартирах. Получив разрешение, Обручев поехал дальше, не задерживаясь в Чите. Город этот был похож на большую деревню. В центре несколько двухэтажных каменных домов, много низеньких деревянных домиков, тротуаров нет, песок засыпает улицы так, что ноги вязнут. Обручева удивляло странное название города, и ему рассказали не то шутку, не то легенду, будто бы когда-то в это место приехали переселенцы с Украины и отметили деревянными жердочками места, где будут строиться. А ветер повалил жерди, и, откапывая их из-под песка, люди с недоумением спрашивали: «Чи та, чи не та?»

Пришлось несколько раз пересекать Яблоновый хребет, и эти горы разочаровали Обручева. Собственно говоря, они были обрывом высокого плоскогорья. Издали хребет представлялся глазам путника ровным, невысоким валом. Поражающих воображение картин природы и каких-нибудь интересных приключений в этой поездке не было. Зато было много работы, и Обручев не заметил, как настала осень.

На следующее лето 1896 года Владимир Афанасьевич взял с собой в Даурию всю семью. Он устроил Елизавету Исаакиевну с детьми на паровой мельнице у своего знакомого Верхотурова близ берега Селенги. В этом году нужно было обследовать нижнее течение Хилка и Чикоя. Вся линия будущей дороги уже осмотрена, состав пород установлен. Теперь надо ждать скальных работ; когда будут вскрыты горные склоны, могут выясниться всякие неожиданности, а пока все, что можно узнать без глубокой разведки, уточнено. Владимир Афанасьевич решил, что будет этим летом совершать отдельные поездки и временами навещать семью.

Он ездил в повозке, лошадьми правил Иосиф — служащий Восточно-Сибирского отдела — толковый и приятный человек. За повозкой следовала телега с багажом, ею ведал нанятый в одной из деревень «семейский» крестьянин. Так работать было удобно. Если встречались интересные обнажения, к ним подъезжали близко, и, пока Обручев работал, повозка и телега ждали его. Когда ничего стоящего не попадалось, ехали рысью.

Комаров и мошки в Селенгинской Даурии не так много, и особенно страдать от этих кровососов ни людям, ни лошадям не приходилось. На земских квартирах в деревнях почти всегда было чисто, пол и лавки выскоблены, проезжим подают самовар, можно получить хлеб, молоко, даже яйца и мясо. По сравнению с путешествием по Китаю — райская жизнь!

Но работы было не меньше. За лето Обручев обследовал хребты Цаган-Дабан, Заганский, Малханский, Моностой и Хамбинский.

Возле станции Заиграевая на новом цементном заводе произошла приятная встреча. Помощником директора завода оказался товарищ Владимира Афанасьевича по Горному институту — инженер Крушкол. Хорошо было вспомнить прежнее время с однокашником, но от воспоминаний товарищи быстро перешли к сегодняшнему дню и к тому, что их особенно занимало, — к железной дороге. Она уже строилась по долинам рек Бряни, Илька и Аракижи.

Обручев побывал в этих местах, видел, как возводятся насыпи. Вокруг линии выросли балаганы из корья — временные жилища рабочих. Из разрезов, где виднелись слоистые — четвертичные, как определил Владимир Афанасьевич, пески, на телегах и таратайках свозили материалы для насыпи. В глухой тайге слышался людской говор, конское ржание, даже гомон детей и женский смех. Ребятишки и женщины сновали возле бараков.

По Хилку Обручев плыл в бате — выдолбленном бревне. Такая лодка очень неустойчива на воде, а Хилок к тому же река сплавная, непригодная для судоходства. Камни, пороги, быстрины... Иосиф не казался очень опытным рулевым и частенько говорил, что у него «вся душа в пятки ушла», когда громоздкий неповоротливый бат мчался на перекатах среди торчащих из воды острых камней. Но все десять дней пути по реке прошли благополучно, путешественники ни разу не перевернулись и даже не подмочили багажа.

В просторных долинах левого берега Селенги Обручев обследовал озера — соленое Селенгинское и Гусиное. Здесь сотрудник Обручева Герасимов вел разведку на уголь, но, хоть пласты и обнаружились, мощность их оказалась невелика.

Елизавете Исаакиевне очень хотелось увидеть, как работает ее муж в поездках. Она упросила Обручева взять ее с мальчиками на левый берег Селенги. Для этого вместо обычной повозки заложили тарантас, в котором семья приехала из Иркутска, и отправились. Первые часы поездки прошли прекрасно. Когда Обручев выходил из тарантаса для осмотра обнажений, дети бегали и играли возле дороги, а Елизавета Исаакиевна. следила за ними и ждала мужа. Но время шло, длинный солнечный день казался бесконечным, детей истомила жара, Елизавете Исаакиевне хотелось отдохнуть... А муж ее не знал устали. Он рассеянно отвечал на вопросы, прищурив глаза, всматривался во встречные холмы и постоянно кричал кучеру:

— Стой, Иосиф! Я здесь сойду.

А сойдя, надолго пропадал, работал под палящим солнцем и возвращался, чтобы через полчаса снова остановить лошадей.

К вечеру Елизавета Исаакиевна так устала, что с ужасом думала о завтрашнем дне. А как же должен был устать Володя! Ведь пока она сидела в тарантасе, он то карабкался по склонам, то спускался, работал молотком, приносил с собой груды камней.

Ночевали в земской квартире. Ужин дети получили хороший — была яичница, молоко, хозяйка поставила самовар, с собой кое-что захватили... Но спать пришлось на полу, мальчики вертелись, не могли заснуть — жестко. Владимир Афанасьевич посмеивался: «Тут перин не бывает». Сам он спал, как каменный.

А на следующую ночь, опять после трудного дня, устроились в палатке на берегу Щучьего озера. Тут уже ели что-то невообразимое. Иосиф варил кашу на костре, и она подгорела. Ночью было холодно, Сережа расхныкался, да и комары налетели, а Володя еще говорил, что в Селенгинской Даурии их мало.

Утром Елизавета Исаакиевна сказала мужу:

— Мы, пожалуй, вернемся на мельницу, Володя.

— Я думаю, что это будет самое разумное, — серьезно согласился Владимир Афанасьевич, но, не выдержав серьезности, засмеялся. — Значит, не вышло из тебя полевого работника, Лиза?