Нужно было подробно ознакомиться с работой завода, записать процесс плавки чугуна и превращения его в железо, а также изготовить чертежи всевозможных станков и печей. Посмотреть завод было интересно, а чертежи приводили студентов в уныние. Они ведь не собирались делаться «заводчиками», зачем же тратить время на изображение общих планов, разрезов и отдельных узлов заводского оборудования?

Выручил управляющий заводом. Он разрешил практикантам свободно ходить по цехам и даже снабдил их готовыми чертежами. Молодые люди повеселели.

Обручев первый раз в жизни видел домну, правда здесь она была небольшая, и наблюдал за доменным процессом. Он отшатнулся, когда расплавленная струя чугуна, слепя глаза и обжигая лицо нестерпимым сухим жаром, потекла в песочные формы. Он почувствовал красоту и некую торжественность этой минуты и понял, как тяжел труд доменщиков. Заинтересовал его и прокатный стан. После нагрева чугунных болванок в горне и ручной обработки их молотами раскаленные крицы, уже не чугунные, а железные, проходили между вальцами стана, делались все тоньше, расплющивались и превращались в листовое железо.

Эта встреча с заводским трудом, темные фигуры рабочих, лязг, грохот, разлетающиеся огненные брызги производили внушительное, но не радостное впечатление, и Владимир был доволен, когда заводская практика кончилась. Богданович, встретившись со своим начальником, уехал на съемку, а Обручев вместе с инженером Ругевичем отправился на Миньярский завод Балашова.

Они ехали по берегам Сима, вдоль заросших лесом гор. Владимира привел в восторг большой розовый утес — «Красный камень», как его называли местные жители. Цвет камня, интенсивно розовый, великолепно оттенялся темной зеленью лесов, и крутизна его как бы разрывала мягкую покатость склонов.

После заводского скрежета и горячей духоты цехов было особенно отрадно дышать влажным теплом леса, чуть уловимой свежей горечью уже начавших созревать трав.

Остановились в лесу, в избушке пчеловода. Немолчное жужжание пчел дрожало в воздухе, амбарчик для ульев, где им устроили жилье, пропах воском и медом, в нем было чисто и прохладно. По вечерам на деревянном столике под липой шумел самовар, в глиняной миске плавали в янтарном меду соты.

Вставали рано, чуть всходило солнце, и после чая шли к месту разведки. Дорога пролегала через лес, и этот утренний путь по еще не обсохшим после ночной росы зарослям освежал и бодрил.

На обрывистом косогоре, у излучины реки Сима, стоял балаган, где жили рабочие. На противоположном берегу реки выступали угленосные пласты. Надо было выяснить условия их залегания.

Рабочие делали разрезы по косогору и «били шурфы». Дело шло не быстро, так как народу было всего двадцать человек. Кроме присмотра за работами, Владимир должен, был искать выходы угленосных пород. Почти ежедневно он отправлялся в дальние походы по лесам, внимательно осматривая почву. Пытался собирать окаменелости, но почти не находил их и часами безрезультатно дробил обломки известняка.

Для Ругевича и Обручева был поставлен второй небольшой балаганчик. Здесь они прятались от дождя и обедали. Обед обычно готовил на костре Обручев. Так как, кроме яиц, хлеба и чая, почти никаких продуктов у него не было, то он фантазировал вовсю, подавая к столу каждый день иную яичницу.

— Прямо как в поваренных книгах пишут: «Яичница другим манером», — шутил Ругевич.

Возвращались в избушку пасечника к закату. После ужина нужно было обработать сделанные днем записи, зарисовать разрезы. Но эту работу вел главным образом Ругевич, а Владимир, набегавшись за день в поисках угольных пластов, быстро засыпал. Усталость сваливала его так быстро, что он едва успевал, засыпая, на мгновенье вызвать в памяти лицо Лизы Лурье.

Ругевич показал себя человеком дельным, но властным и упрямым. С рабочими он был беспощаден, постоянно проверял шурфы и разрезы, крепко пробирал тех, у кого дело не спорилось.

Работали с шести утра до восьми вечера. На обеденный перерыв полагалось два часа. В воскресенье трудились, как обычно. Никаких свободных дней инженер не признавал. Люди с начальником считались, но относились к нему недоверчиво и недоброжелательно. Впрочем, его это не трогало.

Зато молодость Обручева и его простое обращение явно располагали к нему рабочих. Когда Ругевичу случалось уезжать по делам в Миньяр, вокруг Обручева начинали похаживать, заглядывать ему в глаза, и, наконец, кто-нибудь спрашивал:

— Сегодня не пошабашим раньше, Владимир Афанасьевич? Начальства-то нет...

И Владимир не мог отказать. Он знал, как устают люди, и хоть сам не сидел без дела, всегда чувствовал какую-то неловкость перед ними. Отводя глаза в сторону, он обычно отвечал:

— Отдыхайте, ребята.

Ругевич, вернувшись, проверял сделанное без него, всякий раз оставался недоволен и пробирал Обручева за поблажки рабочим. Владимир слышал, как старый землекоп сказал однажды товарищам:

— Опять инженер жучил студента за нас. Чистый Ругевич, недаром прозванье дано...