— Если так, то я велю их вырезать до ухода! — крикнул Мюллер.

— Генерал, это слишком ответственное дело: если только об этом узнают, а уничтожение двух полков скрыть трудно, — все польское войско бросит Карла-Густава. Вам известно, генерал, что оно уже теперь колеблется. Даже в гетманах нельзя быть уверенными. На стороне нашего государя пан Конецпольский с шестью тысячами превосходной конницы… А это не шутка… Сохрани бог, если бы они обратились против нас и против особы его величества. А кроме того, эта крепость защищается, вырезать же полки Зброжека и Калинского нелегко, так как здесь и Вольф с пехотой. Они могли бы войти в сношения с крепостью…

— Тысяча чертей! — вспылил вдруг Мюллер. — Чего же вы хотите? Чтобы я этому Кмицицу даровал жизнь? Это невозможно!

— Я хочу, — ответил Куклиновский, — чтобы вы подарили его мне.

— А что вы с ним сделаете?

— Я велю содрать с него кожу.

— Вы не знали даже его настоящего имени, значит, не знали его лично. Что же вы против него имеете?

— Я узнал его только в Ченстохове, когда вторично был в монастыре для переговоров.

— Какие же у вас причины ему мстить?

— Генерал, я хотел частным образом склонить его перейти на нашу сторону. А он, пользуясь тем, что моя посольская миссия уже кончилась, оскорбил меня, Куклиновского, так, как никто меня никогда не оскорблял!

— Что же он вам сделал?

Куклиновский вздрогнул и стиснул зубы.

— Лучше об этом не говорить… Дайте мне его, генерал! Ему и так не избежать смерти, и я хотел бы сначала с ним немножко поиграть… Тем больше, что это тот самый Кмициц, перед которым я когда-то преклонялся и который мне так отплатил… Дайте мне его. Это и для вас будет лучше: когда я его убью, Зброжек, Калинский, все польское войско обрушатся не на вас, а на меня, а я сумею за себя постоять. Не будет ни гнева, ни возмущения, ни бунта. Это будет мое частное дело, а я тем временем из Кмицицевой кожи барабан сделаю.

Мюллер задумался; вдруг в его глазах мелькнуло подозрение.

— Куклиновский, может быть, вы хотите его спасти?

Куклиновский рассмеялся тихо, это был такой страшный и искренний смех, что Мюллер перестал сомневаться.

— Может быть, вы и правы, — сказал он.

— За все мои услуги я прошу только этой одной награды.

— Ну так берите его!

Потом они оба вошли в комнату, где оставались собравшиеся офицеры. Мюллер обратился к ним и сказал:

— За заслуги полковника Куклиновского я отдаю ему пленника в его распоряжение.

Настало минутное молчание; Зброжек подбоченился и спросил с оттенком презрения в голосе:

— А что пан Куклиновский намерен сделать с пленником?

Куклиновский, обычно слегка сгорбленный, выпрямился вдруг, губы его искривились зловещей усмешкой, зрачки глаз чуть заметно дрогнули.

— Кому не понравится то, что я сделаю с пленником, — сказал он, — тот знает, где меня искать!

И он ударил рукой по рукоятке сабли.

— Слово, пан Куклиновский! — сказал Зброжек.

— Слово!

Сказав это, он подошел к Кмицицу.

— Ну пойдем, миленький, пойдем со мной… Ты ослабел немного, полечить тебя надо… я тебя полечу. Пойдем, гордая душа, пойдем!

Офицеры остались в комнате, а Куклиновский вышел и сел на лошадь; одному из трех солдат, которые были с ним, он велел вести Кмицица на аркане, и все они вместе направились в Льготу, где стоял полк Куклиновского.

Кмициц по дороге горячо молился. Он видел, что настал его смертный час, и всецело поручил себя Богу. Он так погрузился в молитву, что не слышал даже, что говорил ему Куклиновский, и не заметил, как они дошли.

Они остановились наконец в пустом, полуразрушенном амбаре, стоявшем в открытом поле, несколько вдали от полковой стоянки. Полковник велел ввести Кмицица в амбар, а сам обратился к одному из солдат.

— Беги в лагерь, — сказал он, — за веревками и бочонком смолы.

Солдат помчался вскачь и через четверть часа привез все нужное вместе с другим солдатом.

— Раздеть эту птичку догола, — сказал Куклиновский, — связать ему ручки и ножки, а потом поднять на балку.

Один из солдат взлез на балку, а другие стали раздевать Кмицица. Когда его раздели, ему связали руки и ноги длинной веревкой, положили лицом на землю и, обмотав веревку посередине тела, перебросили другой ее конец солдату, сидевшему на балке.

— Теперь поднять его вверх, закрутить веревку и завязать, — сказал Куклиновский.

Его приказание было исполнено в минуту.

— Пускай! — раздался голос полковника.

Веревка скрипнула, и пан Андрей повис над землей.

Тогда Куклиновский обмакнул мазницу в смоле, зажег ее, подошел к Кмицицу и сказал:

— Ну что, пан Кмициц? Говорил я, что есть только два лихих полковника во всей Речи Посполитой: я и ты! А ты не хотел быть в одной компании с Куклиновским и оскорбил его. Правильно, миленький, правильно! Не для тебя компания Куклиновского! Куклиновский не тебе чета! Хоть и славный полковник Кмициц, а он у Куклиновского в руках, и Куклиновский ему бока прожжет…