— Ну что? — спросил Сорока. Солдат только махнул рукой.

— Ничего!

— А те скоро вернутся?

— Те не вернутся.

Вахмистр дрожащими руками опустил голову Кмицица на порог кузницы и вскочил.

— Как так?

— Пан вахмистр, да ведь это колдун! Первым догнал его Завратынский, у него самая лучшая лошадь была — и догнал! У нас на глазах он у Завратынского саблю из рук вырвал и проколол его насквозь. Мы и вскрикнуть не успели. Витковский был ближе всех и бросился к нему на помощь… Он его зарубил — повалил, словно в него гром грянул… Ну а я уж своей очереди ждать не стал… Пан вахмистр, он, чего доброго, еще сюда вернется.

— Мешкать нельзя! — крикнул Сорока. — К лошадям!

И он в ту же минуту принялся привязывать к лошадям носилки для пана Кмицица.

Два солдата, по приказанию Сороки, стали с мушкетами в руках на дороге, на случай, если страшный князь вернется.

Но князь Богуслав, будучи убежден, что Кмициц убит, спокойно возвращался в Пильвишки.

В сумерки его встретил отряд рейтар, высланный Петерсоном, которого тревожило долгое отсутствие князя.

Офицер, увидев князя, помчался к нему.

— Ваше сиятельство!.. Мы не знали…

— Это ничего, — перебил князь. — Я проезжал лошадь в компании того кавалера, у которого я ее купил.

И, помолчав, прибавил:

— И хорошо заплатил!

Верный Сорока вез своего полковника через дремучие леса, сам не зная, куда ехать, что делать, куда обратиться.

Кмициц был не только ранен, но и оглушен выстрелом.

Сорока время от времени смачивал тряпку в ведре, привязанном к седлу лошади, и вытирал ему лицо; останавливался у ручьев и озер, чтобы почерпнуть свежей воды, но ни вода, ни остановки, ни движения лошади не могли привести полковника в чувство. Он лежал, как мертвый, и солдаты, менее опытные, чем их вахмистр, в лечении ран, начинали уже тревожиться, жив ли он?

— Жив, — отвечал Сорока, — через три дня будет сидеть на коне, как и прежде!

Не больше чем через час Кмициц открыл глаза и произнес только одно слово:

— Пить!

Сорока приложил к его губам флягу с чистой водой, но оказалось, что раненый не мог раскрыть рта от страшной боли. Сознания он не потерял, ни о чем не спрашивал, точно ничего не помнил, смотрел широко раскрытыми глазами в лесную чащу, на спутников, на просинь неба между деревьями — смотрел как человек, только что очнувшийся от сна или протрезвившийся после опьянения; позволял, не говоря ни слова, осматривать себя Сороке и не стонал при перевязке, даже, напротив, холодная вода, которой вахмистр обмывал ему раны, по-видимому, доставляла ему удовольствие, так как он иногда улыбался глазами.

А Сорока утешал его:

— Завтра, пан полковник, все пройдет. Бог даст, мы найдем какое-нибудь убежище.

И действительно, под вечер раненому стало легче. Перед заходом солнца Кмициц посмотрел вокруг себя более осмысленно и внезапно спросил:

— Что это за шум?

— Какой шум? Никакого шума нет! — ответил вахмистр.

Очевидно, шумело только в голове пана Андрея. Вечер был тихий, погожий. Заходящее солнце косыми лучами проникало в чащу, насыщало золотом лесной мрак и делало алыми стволы могучих сосен. Ветра не было, и только порой с берез и грабов падали на землю засохшие листья, или какой-нибудь зверь робко сворачивал в сторону, завидев всадников.

Вечер был холодный, но у пана Андрея, должно быть, появилась горячка, и он повторил несколько раз:

— Ваше сиятельство! Меж нами война на жизнь и смерть!

Наконец уже совсем стемнело, и Сорока стал подумывать о ночлеге, но они въехали в лес, и под копытами зашлепала грязь — надо было добраться до более сухого места.

Ехали уже час, другой, а все не могли выбраться из болота. Взошла луна, снова стало светлее. Вдруг Сорока, ехавший впереди, соскочил с седла и стал внимательно осматривать землю.

— По этой дороге лошади шли, — проговорил он, — след по грязи!

— Кто же тут мог проезжать, коли здесь и дороги нет? — возразил один из солдат, поддерживавших пана Кмицица.

— А следы есть, и много! Вон там, между соснами, видно как на ладони.

— Может, скот проходил?

— Нет, лесные пастбища отошли. Ясно видны следы лошадиных подков. Здесь проезжали какие-то люди. Хорошо бы найти хоть шалаш какой.

— Ну, едем по следам.

— Едем!

Сорока снова вскочил на коня, и они поехали дальше. Следы на торфянистой почве становились все яснее, и некоторые, по-видимому, были совершенно свежие. А между тем лошади вязли все глубже; всадники уже стали опасаться, не начнется ли дальше еще более глубокая топь, как вдруг до них донесся запах дыма и смолы.