— Ой, вот здорово! Фрит и здесь скандалами славилась!

В общем и целом, день выдался ничего себе. Джек искренне привязался к мягкой, приветливой тролльше и к ее молчаливой, грустной сестре. Он побывал и в гареме: Болторн, отец Фонн и Форат, радушно приветствовал гостя. Болторн был первым возлюбленным Гламдис, и королева по сей день обращалась с ним весьма почтительно.

Мысль о том, как можно жить в гареме, у Джека просто в голове не укладывалась, но Болторну его положение явно льстило.

— Прям вот так сцапала меня, приподняла надо льдом — и швырь в пещеру! — рокотал старый ётун, с нежностью вспоминая пору ухаживания. — У меня потом все надбровные дуги были в ссадинах!

Джек смущенно отвернулся — сам не зная почему.

В общем и целом увальни оказались неплохими ребятами, вот только с личной гигиеной слегка не в ладу. Среди них считалось особенно мужественным — или какое уж там слово они использовали — ходить чумазыми и месяцами не чистить ни ногтей, ни зубов. Пожалуй, именно это и подкупало в них Торгиль; а тем, в свою очередь, гостья явно пришлась по душе.

Из угрюмой, вечно всем недовольной упрямицы Торгиль прямо на глазах превратилась в существо вполне себе обаятельное. Может, это потому, что воительница впервые оказалась в центре всеобщего внимания, думал про себя Джек, наблюдая, как та играет в «Увернись от копья» с парой молоденьких увальней. Жены и дети Олафа ее терпели — но любить не любили. Никто ей не радовался, кроме Задиры, Волкобоя, Ведьмы и Кусаки — псов, с которыми девочка выросла. А здесь — впервые в жизни — у Торгиль появились друзья.

— Только не вздумайте заговорить, — предупредила Фонн, усаживая Джека и Торгиль в дальний уголок.

В центре залы установили длинный стол. Вдоль стен, надежно закрепленные в металлических скобах, смоляно потрескивали факелы; неверный отсвет дрожал и переливался на золотых шахматных фигурах. В ферзе Джек узнал ту самую фигурку, что Фрит вручила им в качестве пропуска.

— А королева… то есть мать… она тоже будет играть с норнами?

— Мама принимает гостей, — многозначительна пояснила Фонн. — С норнами не играет никто. Они играют друг с другом.

— Так это же скука смертная — просто сидеть и смотреть, как играют другие, — буркнула Торгиль.

— Это очень серьезно, — возразила троллья дева. — Вы останетесь здесь, чтобы норны вас видели, но не вздумайте заговорить — до тех пор, пока к вам не обратятся. Я оставила вам кой-чего пожевать. Если вы полагаете, что испугаетесь, так сейчас самое время уйти.

— Мы не боимся, — возмущенно отрезала Торгиль. — Я — Торгиль, дочь Олафа, а это — мой раб.

— Бывший раб, — поправил ее Джек.

— Норн боятся все, — возразила Фонн. — Тут уж ничего не поделаешь. Постарайтесь ничего не перевернуть и не удрать из залы.

Что такого ужасного может быть в существах, которые являются тебе в обличье женщин? — гадал про себя Джек. Ведь им с Торгиль довелось повидаться и с тролльим медведем, и даже с драконом! Фонн ушла; мальчик опасливо поглядел ей вслед. Они остались одни. На столе красовались вазы с фруктами и хлебом: стало быть, норны все-таки едят…

Торгиль взяла медовую коврижку. Воительница изо всех сил притворялась спокойной, но руки у нее заметно дрожали.

— Думаю, нам можно разговаривать, пока норны не пришли, — предположила она.

— А что ты знаешь о норнах? — спросил Джек.

— Руна рассказывал, будто норны решают, когда произойдет Рагнарек.

— А что это?

— Последняя битва между богами и инеистыми великанами. В ней все погибнут, и мир будет уничтожен.

— Какой мрачный взгляд на будущее! — пробормотал Джек.

— Для этой последней войны Один отбирает храбрейших воинов. Они упражняются каждый день, до тех пор, пока не придет время погибнуть.

— Но они ведь оживут снова, верно? — спросил Джек, вспоминая рассказы Олафа о том, как в Вальхалле воины умирают, воскресают и вновь пируют всю ночь напролет.

— После битвы Рагнарек не оживет никто. Все укроет тьма.

— И даже боги погибнут?

— Когда норны скажут свое слою — да, погибнут.

Торгиль не сводила глаз с двери в дальнем конце залы. Рука ее то и дело нащупывала висящий на поясе нож, но скорее в силу привычки.