Заросшая лесная дорога освещается светом единственной уцелевшей фары. Мелькнул слева большой, странной вытянутой формы, почти вросший в обочину валун… Война ранит не только людей, но и машины. Но двигатель старенькой полуторки гудит ровно. Валька уже свыкся с ней, надежной, ставшей буквально родной машиной. Он уверен — доедет. И получивший боеприпасы полк поганой метлой погонит фрицев прочь с родной земли!

Но что это? Стрекот. Такой знакомый и ненавистный стрекот в воздухе. За шумом машины он слишком поздно услышал врага. И мир пропадает, исчезнув в ослепительной вспышке.

Мир пропал. Но задача осталась. Он ДОЛЖЕН привезти боеприпасы отчаянно нуждающимся в этом бойцам. Они ждут его, ждут… И он привезет. Вот только дорога… Почему она такая длинная? И ночь все не проходит и не проходит? Вечная, бесконечная ночь и дорога… Но старенькая, побитая жизнью и осколками полуторка все так же успокаивающе гудит, освещая дорогу светом единственной фары. И он доставит боеприпасы тем, кто отчаянно в них нуждается для продолжения боя. Все равно доставит!

— Командир, смотри! — Тихий шепот Грига прервал странный полусон-полубред Шерхана.

Он непонимающе оглянулся, все еще не отойдя от странного видения. Метрах в пятистах впереди, прямо в лесу, упершись проржавевшим капотом в дерево, стояла машина. Точнее, нечто, когда-то очень давно бывшее ею. Полуторка времен Второй мировой.

— Как же это мы ее в прошлый раз не заметили? — изумленно вопросил Сидр, непонимающе оглядывая местность. — Ведь здесь же проходили! Точно здесь. Вот и камень приметный. — Он кивнул в сторону огромного вытянутого валуна. — Не было ее тут. Не было!

— Здесь… — кивнул Шерхан. — Тогда не было, а теперь есть!

Он уверенным шагом направился к разбитой машине. К машине, едва заметно посверкивающей отражением рассветного солнца в единственной уцелевшей левой фаре. К машине, в кузове которой, среди прочего, он знал это точно, находятся настоящие сокровища. В надежных оружейных ящиках, в промасленных свертках там лежат истинные драгоценности — толовые шашки, гранаты, мины и снаряды. Теперь он уже не сомневался: станция будет взорвана.

Проходя мимо разбитой пулеметной очередью кабины, Шерхан стянул с головы бандану.

— Спасибо тебе, Валька, — тихо прошептал он. — Спасибо, воин. Ты доставил свой груз. Теперь уже наша работа! — Пошарив под сгнившей рамой кузова, он вытащил на удивление сохранившиеся, будто совершенно новые оружейные ящики и, откинув крышки, весело крикнул бойцам: — Эй, парни, загружаемся! Покажем бундесам настоящую войну.

Сейчас он почему-то совершенно не сомневался, что все получится как надо и им удастся не только взорвать эту проклятую станцию, но и вернуться живыми.

Есть у меня такой обычай — всегда держать свое слово. И сейчас подошел срок сдержать самое главное обещание моей неудавшейся жизни. Клятву, которую я дал четыре года назад и исполнить которую, по всеобщему мнению, не мог никак. Никоим образом, хоть наизнанку вывернись.

Но я сдержал ее. Точнее, она исполняется, начала исполняться сейчас. Я отложил кусунгобу — настоящий японский кусунгобу, сделанный в десятом веке великим Сандзе и отданный мне в качестве платы одним из японских клиентов, — и начал вспоминать то, что предшествовало ритуалу. Немного мешала боль. Но к боли я привык, приспособился и даже сдружился с ней за эти проклятые четыре года, а сейчас нужно терпеть совсем немного… Чуть-чуть. Минут тридцать, ну максимум сорок. Ерунда. Бывало и хуже. Гораздо хуже…

Человек, отомстить которому я поклялся, — молод, силен, красив и удачлив. У него великолепная красавица-жена, двое здоровых и ухоженных детей, мать — заместитель областного прокурора и отец — генеральный директор крупнейшего в нашей области холдинга.

И что этому великому человеку может сделать какой-то калека, на лицо которого без отвращения и взглянуть-то нельзя, к тому же намертво прикованный к инвалидному креслу? Смешно даже думать о подобном, не правда ли? Для меня и из квартиры-то выбраться — подвиг… который я стараюсь совершать как можно реже.

Просто не хочу пугать людей. То, что осталось у меня после аварии вместо лица, неспособно вызвать даже жалость. Только исключительно омерзение. Причем даже у меня самого. Брезгливо-жалостливые гримасы продавщиц и прохожих как-то не поощряют лишний раз его демонстрировать. Некоторое время я даже о маске задумывался, но все же решил, что оно того не стоит. Теперь просто стараюсь как можно реже выходить из дома, благо есть возможность заказывать покупки с доставкой.

Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения. Для расплаты мне осталось совсем немного, ритуал уже готов… Почти готов.