— Ты за кого меня принимаешь, Хамин? На отчисление захотел?

Он лишь пожимает плечами. Я прекрасно знаю, что никакого отчисления не будет. Его отец — крупный бизнесмен, меценат нашей школы. Дрожащим голосом я говорю:

— Дальше, Хамин.

— Губы покрывают клитор, — он приближается к моему уху. — Самый чувствительный орган женщины.

Если сейчас он дотронется до меня, я испытаю оргазм. И всё станет неважно.

— За губами вход во влагалище. Он может быть закрыт девственной плеврой. Вы целка? — смех в классе.

— Что?! Что ты позволяешь себе, Хамин?

Я вспоминаю, как лишилась девственности. На третьем курсе пединститута, в общаге. Мне что-то подсыпали в сок. Какой-то порошок. После него не можешь контролировать себя — бросаешься на всех, на всё, что может удовлетворить похоть. Неужели это была я?

— К вашим внутренним половым органам, — продолжает он, — относятся матка, яичники, которые сперматозоидами оплодотворяет самец.

Сколько же у меня не было секса? Полгода? Год? Нет, кажется, что-то было месяца два назад. С этим аспирантом из аграрного института. Но разве это было? Иногда я завидую порноактрисам. Хочется, чтобы трахнули как последнюю шлюху. До изнеможения. До боли во влагалище.

— Вы сглатываете? — его вопрос выводит меня из ступора.

— Хамин, завтра с родителями к директору. Вылетишь вон из школы!

— Это ты вылетишь вон, сучка!

Рубикон перейдён. Класс слышал, что он сказал. Если я проглочу, сглотну, обиду, то никогда больше не смогу совладать ни с ними, ни с кем бы то ни было ещё. Я навсегда останусь здесь, в шелушащихся стенах и смрадных коридорах. Останусь наедине с его наглыми миндальными глазами. Так и буду всю жизнь — сглатывать.

— Выйди вон из класса!

Мне хватает решимости только на эту фразу. Если он продолжит экзекуцию, то я проиграла. Мы смотрим друг на друга в упор. Он сплёвывает на рваный линолеум и, покачиваясь, идёт к парте. Берёт ранец, подходит к двери и цедит:

— Трахнул бы тебя да жалко!

Во мне вдруг что-то вспыхивает, взрывается, и заряд яростного отчаяния наполняет всю меня. Я святое отмщение женщин. Я поруганная честь сирых и убогих. Я воспаленный нарыв справедливости. Кто тот человек, за которого меня будут принимать?

— Хочешь меня трахнуть?! Да, Хамин?! — ору я, брызжа слюной. — Да!?

— Да, — эта фраза стоит ему усилия.

— Тогда давай! Здесь, Хамин!

— В смысле? — он пятится назад.

— Ты же выучил урок! — Я надвигаюсь на него. — Теория без практики — ничто!

В его глазах паника. Словно он стал другим. Не властелином — рабом. Я не смотрю на класс. Слышу только их шёпот. Чувствую, как они замерли в ожидании развязки.

— Хочешь знать, брею я или нет?!

Я сбрасываю юбку. Остаюсь в одних трусиках, обесцвеченных от постоянных стирок. На моей шее пульсирует жилка, бьётся, как агонизирующее животное. Я ложусь на учительский стол и одним движением стягиваю с себя трусики. Резко раздвигаю ноги.

— Так целка я, Хамин?!

Беру его сжатый кулак, разгибаю средний палец и ввожу в себя. Он закрывает глаза, потеет и дрожит. От первого же его движения я испытываю чудовищной силы оргазм. Испускаюсь, изливаюсь вся — криками, потом, нектаром.

Его улыбку стёрли. Словно залили воском лицо. Он смотрит на меня, потом на парализованный шоком класс и вдруг — характер! — решается. Скидывает штаны, потом стягивает трусы и обнажает себя.

У него пенис взрослого мужчины, но сейчас он выглядит нелепым рудиментарным образованием; уродливым, лишним, как нарост на дереве. Я касаюсь его рукой, и он изливается. Не спермой — мочой. Обсыкается, как щенок; перед всем классом.

Я смотрю в его влажные глаза, в них, будто в сломанной раковине, стоят слёзы. Он тяжело, с надрывом дышит. Грудная клетка колесом ходит под кремовой рубашкой. В его расширенных зрачках отражается моя пиррова победа. Он проиграл.

— Садись на место, Хамин! — Говорю я, натягивая трусики и юбку. — Два!

Все великие поэты в сборе. Я верховожу.

Местечко, конечно, не шик-блеск-красота, но вполне себе приличное кафе. Говорят, что его держит жена Мити Кузнецова. На это, кстати, и живут. Пока Митя пишет свои нетленки, ожидая серьёзного контракта с издательством. Пишет, надо сказать, исправно. Вот уже двадцать лет. Это примечание для тех, кто спрашивает, для чего Мите жена, если он никак не пройдёт маршем по Москве.

Мне быть сегодня конферансье. Объявляю первое выступление вечера: