Непроизвольно смотрю туда и только сейчас замечаю собранные ветки, между которыми торчит столб. От понимания того, что сейчас случится, — я читал о таком у Дюма — мошонку будто сдавливают клещами. Портки становятся влажными, тёплыми.

— Бандеровцы! Суки!

Это искажённый, почти до неузнаваемости, голос сержанта Красной Армии Александра Рысева. Видимо, кляп выпал у него изо рта. Он орёт, и в потоке проклятий и мата я слышу это незнакомое «бандеровцы».

Почему он, я, мы оказались здесь? Ведь мы не хотели этого. Не хотели никому зла. Нас просто заставили убивать. К этому не так просто привыкнуть. Так же непросто, как и к тому, что другие имеют право убивать тебя.

— Хай живе Степан Бандера! [35] — улыбается Тарас, потом бросает мне. — Твоя черга! [36]

Меня поднимают, и вдруг из толпы выскакивает Оксана. Глаза влажные, широко распахнутые, открытый рот, окаймлённый алыми губами, похож на рану.

— Не треба, батько! [37]

Она бросается к отцу и виснет, как якорь, на его шее. Первый раз отчётливо слышу толпу: она ропчет.

— Не треба, батько, не треба!

— Відійди! [38] — отталкивает дочь Тарас.

Но Оксана вскакивает и бросается вновь, в этот раз на меня. Сжимая в объятиях, она рыдает:

— Він мене врятував! Він мене врятував! Убий, якщо його вб’єш! [39]

Морщится Тарас, поднимает руку — толпа утихает — и говорит непривычно громко, раскатисто:

— Врятував доньку москаль, — слова даются ему с трудом, — вибачте, панове, вбити не можу! [40]

— Відпустити? — слышится из толпы. — Донесе москалям! [41]

— Не донесе, — отвечает Тарас, — нема нікого. Він останній. Цей, — он указывает на догорающего Рысева, — вчора розповів, їх п’ятеро усього залишилося [42] .

— Але ж це москаль! [43] — Вновь кричат из толпы.

— Відпустити краще, вовків багато, — скалится Тарас, — нехай себе рятує [44] .

— Пусти, батько, я з ним піду! [45] — взвивается Оксана.

— Відведіть! [46] — Приказывает Тарас.

Два чубатых оттягивают от меня Оксану и тащат к хатам. Бросают в одну из них и запирают дверь. Тарас подходит ко мне:

– Іди, поки не передумав… [47]

Мои руки всё ещё скручены за спиной, во рту — кляп. Думаю об Оксане, стараюсь, как оберег, сохранить запах её тела.

— Стій! — Окликает Тарас. Останавливаюсь, оборачиваюсь. — На всяк випадок… [48]

Тарас, ухмыльнувшись, кажется, согнувшись в крючок ещё больше, вскидывает винтовку. Пуля, цепляет бедро. От обжигающей боли падаю на одно колено. Рефлекторно хочу зажать рану руками, но не могу. Не могу даже кричать, чтобы выплеснуть из себя боль.

— Щасливий, — морщится Тарас, — тоді спробуй вибратися [49] .

— Сумніваюся [50] , — оскаливается чубатый толстяк рядом с ним, и толпа хохочет.

Помню, как бежали по лесу, пули сбивали ветки, а миномётные снаряды рыхлили землю. Дальше было чистое поле, люди запутывались в паутине колючей проволоки и тащили за собой мёртвых, не в силах отцепиться. Пули, как черви, вгрызались в землю или, жужжа, как насекомые, отскакивали от камней. Но иногда они впивались в людей, невыносимо жадно, страстно, будто обезумевшие от жажды плоти и крови. Люди же были беззвучны, словно двигалась армия немых, и когда кто-то падал, то он падал молча, без единого вскрика, словно боясь потревожить эту безумную тишину.

Ещё недавно мы лежали в окопах, бледные и дрожащие от страха, смятённые и раздавленные, но вот вскакивает Рысев, — борода имбирного цвета едва ли не сияет на солнце, — стреляет из своего ТТ и кричит:

— Коммунисты, вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!

И мы вскакиваем, поднятые единым импульсом. Теперь нет страха. Он испарился, улетучился, как эфир. Потому что у страха человеческая природа, но людей больше нет — есть зверьё. Им неведом страх смерти. Они жаждут одного — уничтожить врага. Когда кончатся пули, когда не будет ножей, они разорвут друг друга, как разъярённые кошки.