— Гарно спивае, сукин сын. Чуете, товарищ полковник, казачью походну?..

Завмаг снял пломбу, открыл замок. Самохин вслед за полковником вошел в магазин.

Оплывшая свеча слабым, колеблющимся языком освещала большой фанерный ящик из-под спичек, на ящике — бутылки, стаканы, остатки закуски. По обе стороны стола — два ящика поменьше, приспособленные как стулья. Стоя на одном из них, невысокий краснолицый крепыш дирижировал короткими руками и старательно выводил:

— А по-пид горою, яром долы-но-о-о-ю ко-за-ки йдуть...

Нисколько не смутившись, он только махнул на вошедших рукой, чтоб не мешали, с чувством продолжал:

— Мени, мени с жинкой не возыться...

Его собутыльник, по виду бродяга из бродяг, положил на ящик лохматую голову и, свесив руки до полу, как говорится, отпустил тормоза, ничему не внимая.

Офицеры с недоумением переглянулись. Полковник сурово сдвинул брови:

— Кто такой?

— Я? — певун ткнул себя пальцем в грудь. — Зараз не скажу, товарищ полковник, бо военна тайна. Завтра скажу, а зараз не можу.

— Ты мне дурака не валяй! Почему горланишь среди ночи? Как попал в магазин?

— О! Оцэ скажу! — с пьяной общительностью согласился толстяк. — Гуляю, товарищ полковник. Пропываю свое рознэсчастнэ життя... Юлдуз за мэнэ замуж не йдэ. Оцэ — раз! — Он загнул толстый, короткий палец. — Маты ии за мэнэ нэ отдае, каже: «Вареня' — капыр!» Оцэ — два (он загнул еще один палец). Повистка з военкомату прыйшла — тры!.. Выпьемо, товарищу полковнику! Ось я вам горилки налью! — Он щедро налил в стакан, протянул его Артамонову.

— Ты что, совсем шары залил? Не видишь, кому водку суешь? — не выдержав, вмешался Галиев.

— Тю на тэбэ, — спокойно сказал Вареня'. — Нэ хочешь, нэ пый. А я выпью. Завтра на мэнэ крычить, а сёдни нэ крычить, бо у военкомат мэни завтра.

— Разрешите, товарищ полковник?

Галиев подошел и тряхнул за шиворот Вареню':

— А ну давай выметайся отсюда! Что, тут тебе чайхана? Наделал, дурья башка, дел, думаешь, есть время разбираться с тобой?

— Но-но-но-но-но! — заартачился Вареня'. Он скрутил увесистый кукиш и сунул его под нос Галиеву: — Ось тоби дулю! Товарищ военком мэнэ завтра у военкомати чекае [27] , туды и пйду. А с тобой нэ пиду.

— Да ты понимаешь, что ты за негодяй? Война идет! Люди гибнут! А ты водку хлещешь! Да тебя под трибунал надо! В штрафную! К стенке!

— И я гибну, — сказал Вареня'. — Як шо до стинки — будь ласка...

Он действительно стал к стенке, прикрыл глаза и раскинул руки.

— Стриляй хочь с того поганого ружья, — показал он пальцем в сторону берданки сторожа, — хочь з вашего пограничного автомату.

— Может быть, хватит беседовать? — спросил полковник Артамонов. — Кто скажет, что это за артист? То ли тронутый, то ли комедию ломает...

— То ж Вареня', земляк мой, товарищ полковник, он все правильно сказал, — выступив вперед, отозвался техник-интендант Ковтун. — Работает заготовителем на базе плодоовощи, а чего з глузду зъихав, я и сам не пойму.

В магазин вошли два милиционера-туркмена.

— Ай, салям, салям! Коп-коп, салям! — приветствовали они всех присутствующих, а особенно завмага, который повел себя вдруг в высшей степени непонятно. Завмаг сказал что-то Варене' по-туркменски, тот ответил ему на его родном языке, налил в стаканы милиционерам и завмагу, все дружно выпили, заговорили между собой вполне благожелательно.

Артамонов взвился:

— Ты смотри, Самохин! Да тут, оказывается, круговая порука!

— Ай, начальник, — остановил его завмаг. — Зачем волнуешься? Гулять я разрешил. Сам за все плачу.

Артамонов казался сбитым с толку, да и Самохин, признаться, не понимал, что происходит.

— Разрешите пояснить, товарищ полковник, — снова вмешался Ковтун. — Вареня' три года уже заготовляет фрукты, овощи в туркменских колхозах и совхозах. Так понаторел в их языке, любого переводчика за пояс заткнет. А когда посватался к сестре завмага, то и совсем своим стал. У них одна только и заковыка из-за веры, а так все на мази.

Самохин увидел, что полковника осенила вдруг какая-то неожиданная мысль. Аким Спиридонович даже хлопнул себя пальцами по лбу и, видимо не считая теперь время потерянным, с немалым интересом стал присматриваться к Варене'.

— Любый мий Иване! — обращаясь к своему другу Ковтуну, с чувством сказал Вареня'. — Ты мэни у саму душу, як та сорока у маслак, подывывся. Товарыщ полковник, товарыщ старший политрук! Маты ж йи, зироньки моей Юлдуз, як та стара видьма, з ножом до гирла: «Прыймай мусульманство». А якый же ж я мусульманин, колы я у комсомоли, та ще як був Грыцько Вареня', так и е Грыцько Вареня'. А ще такэ дило, — он понизил голос и оглянулся по сторонам. — Кажуть, колы у мусульманство прыймають, хлопцям шось рижуть. Га? Чулы такэ? Мулла риже. Так хиба ж я дам? В мэнэ и так нэ лышне...