Несмотря на крайнюю занятость в закордонной комендатуре, Ястребилов сумел выкроить время, чтобы принять участие в отправке команды медсестер на фронт.

Усилиями его заместителя по снабжению Гречихи столы в помещении клуба были уставлены бутылками с виноградным вином, тарелками с фруктами и даже сочным шашлыком из мяса только что убитого архара.

На торжественных проводах Ястребилов попросил быть всех начальников с женами, пригласил даже командование отряда, но полковник Артамонов, сославшись на занятость, отказался приехать, а начальника политотдела не было в управлении: выехал за кордон.

Обстоятельство это нисколько не огорчило Авенира Аркадьевича. Так уж получилось, что на торжественном вечере он оказался старшим по должности и по званию, а потому с полным правом и немалым удовольствием занял председательское место.

Самохин получил от бригадного комиссара приказ тоже быть на проводах и нести полную ответственность за то, чтобы все было торжественно и сердечно.

Со стаканом, наполненным золотистой влагой, Ястребилов поднялся со своего места, которое занимал во главе стола, начал торжественную речь:

— В трудное для нашей Родины время провожаем мы вас, дорогие девушки, на Западный фронт. Можно с уверенностью сказать, что многие из нас очень скоро последуют за вами, и мы встретимся уже не под Вязьмой и Смоленском, Калугой и Можайском, где сейчас остановлены гитлеровцы, а на подступах к самому логову фашистского зверя — Берлину... Миф о непобедимости гитлеровской армии развеян раз и навсегда. Вы, наши боевые подруги, отныне будете наравне с мужчинами бороться за нашу победу над врагом...

Самохин подумал, что слишком много предстояло еще сделать, чтобы действительно дойти до Берлина, завоевать победу. Но весть о поражении немцев под Москвой была настолько ошеломляющей для всего мира, что удержала от вступления в войну Турцию и Японию. Каждый наш солдат теперь твердо верил, что гитлеровскую армию можно бить и гнать с нашей земли.

Это обстоятельство Ястребилов тоже упомянул в своей речи, выразив уверенность, что появление девушек на фронте еще больше вдохновит на подвиги наших ребят, а сами девушки тоже не уступят в мужестве и героизме.

Андрей поискал глазами Марийку, встретился с нею взглядом, приветливо кивнул ей, заметив, что она смотрит на него так, как будто хочет о чем-то спросить.

Марийка уезжает, но что делать? Он не может сказать ей ничего определенного...

Рядом с капитаном сидела бывшая медсестра Клава. Самохину уже было известно, что Ястребилову удалось зачислить эту Клаву секретарем-машинисткой в штат комендатуры.

— Дорогие наши сестрички, — продолжал соловьем разливаться Ястребилов. — Сегодня ваш вечер, танцуйте, веселитесь. Может быть, вспомните когда-нибудь на западных рубежах нас, охраняющих здесь границу. Мы будем ждать ваших писем, а если кому-либо удастся поехать вслед за вами, будем искать вас на всех фронтах Великой Отечественной войны...

Красивое лицо капитана сияло вдохновением, большие голубые глаза при вечернем свете казались темными, каштановые усики курчавились над верхней губой.

Девушки, сидевшие за столами, перебрасывались шутками, отвечали репликами расточавшему обаяние Ястребилову. На эстраде появился баянист, все тут же поднялись со своих мест, принялись сдвигать к стенам столы, убирать стулья.

К Самохину подошла Марийка, негромко сказала:

— Андрей Петрович, я хотела бы с вами поговорить.

— Пожалуйста, — с готовностью ответил тот.

— Не здесь. Если это удобно, лучше выйдем.

Ястребилов, увидев, что они уходят, воскликнул:

— Ай да Андрей Петрович! Пугал проповедями, а сам времени не теряешь!

Кровь бросилась в лицо Марийке, но она, ничего не ответив, вышла на крыльцо комендатуры.

Нагретые за день камни отдавали тепло, легкое движение горячего воздуха доносило со стороны конюшни острый запах лошадиного пота. В ауле брехали собаки, доносились шаги, негромкие голоса, цокот подков по каменистым тропинкам.

Самохин и Марийка остановились на открытой террасе, окружавшей здание клуба.

— Это, наверное, действительно нехорошо, что мы так вот вышли, — сказала Марийка, — но мне необходимо вам что-то сказать.

Она замолчала, затем, собравшись с силами, решилась:

— Андрей Петрович, фронт есть фронт. Может быть, мы никогда больше не увидимся. Вы умный человек, и вы, конечно, понимаете, почему я здесь, почему я вас нашла...

Андрей молча привлек ее к себе. Она на какую-то секунду замерла, прижавшись к нему, затем отстранилась, тихо сказала: