Шрифт:
- Мне помнится, у Иавала в пергаменте что-то написано про то, как мы едем с тобой в город, Енох?
– Тувалкаин развернул пергамент.
– Как же!.. "Они выехали на равнину, и снова пошел снег".
– Тувалкаин отдернул полы. Ветер и снег ворвались под кожаный кузов. Тувалкаин рассмеялся. Енох улыбнулся и с наслаждением вдохнул снежный воздух.
- Никогда не привыкну к резким переменам погоды, - пожаловался Тувалкаин.
- После потопа такого не будет, - сказал Енох.
- Да? У Иавала-скотовода в пергаменте нет таких слов, - сказал Тувалкаин, посмеиваясь. Но вот улыбка исчезла. Он внимательно читал.
- Читай вслух, - попросил Енох. Тувалкаин будто очнулся, посмотрел внимательно на Еноха и, подняв пергамент поближе к светильнику, стал читать: - "Тувалкаин был еще молод и по крутой лестнице..."
41.
– "Тувалкаин был еще молод и по крутой лестнице поднимался легко и скоро, точно обгоняя высокое эхо своих шагов. Пошире приоткрыл кованую дверь в комнату.
В глубине ее на устланной коврами кровати сидела его мать Цилла, одетая по-домашнему, простоволосая, босиком. Возле нее вертелась двухгодовалая девочка, младшая сестра Тувалкаина. Она чему-то по-детски смеялась и к чему-то тянула ручонки. Напротив Циллы, широко расставив ноги, стоял в дорожном плаще Ламех и перекидывал из руки в руку оранжевый тряпичный мяч в виде солнца. Мяч радовал девочку, к нему она тянула ручонки. Тувалкаин поймал себя на мысли, что отец перекидывает из руки в руку свою огромную лысую голову. Ламех обернулся на шаги и вопросительно улыбнулся. Он чуть наклонился и кинул мяч девочке, но она не поймала. Ламех поднял мяч и снова кинул его девочке, и она снова не удержала его, но требовала:
- Мне - солнце! Мне!
– Ламех вложил солнце в руки девочки и долгим взглядом остановился на узком полированном ларчике в руках сына. Поежился и вдруг спросил Тувалкаина:
- Хочешь пшеничного вина?
- Не откажусь!
– ответил Тувалкаин. Хотел сказать бодро, но получилось натянуто.
– Я промок и озяб.
- Цилла, распорядись, чтобы нам принесли пшеничного вина.
– Ламех догадался, что именно принес ему сын.
Цилла с дочкой покинули комнату. Девочка капризно требовала солнце.
- Отец, я выковал меч, который обещал подарить тебе!
- Далеко ли находится этот меч, сын?
– спросил Ламех не отводя взгляда от полированного ларца в руках Тувалкаина.
- Недалеко.
- И мой сын сегодня подарит его мне?
- Этот меч предназначен для тебя, отец!
- Предназначен? Кем?
- Богами!
- Богами? Стало быть, нам надо ждать от них еще каких-нибудь знамений?
- Каких еще знамений тебе надо, отец, когда проклятие, тяготеющее над Каином, начинает сбываться. Уже много лет каинитянки рожают только девочек. Скоро наши поля некому будет обрабатывать.
- Есть уже семьи, где смешанные браки дали потомство.
- Это исключение, отец!
– Тувалкаин кисло поморщился.
– Каин сдерживает сифитов. Если бы...
Слуга принес пшеничного вина и удалился. Тувалкаин осушил чашу. Грязная вода с подошв и подола плаща сделала под Тувалкаином лужу.
- Неужели позор Каина будет вечно тяготеть над нами, отец? Каинитянки нравятся сифитам, и они этого не скрывают. Если бы не было Каина, никто и ничто не препятствовало бы смешанным бракам. Но это предубеждение сифитов по отношению к Каину! Именно к Каину, отец! Не ко всем каинитам, а к Каину...
- Ты не боишься так говорить, сын?
- Боюсь! Но если и ты будешь бояться, отец...
- То - что?
- Тогда позор Каина будет тяготеть над нами до тех пор, пока мы не вымрем.
– Он положил на стол полированный узкий ящик и открыл крышку. Ламех долго смотрел на меч.
- Это чудо, - прошептал он и осторожно взял меч в руку.
– Это чудо!
– шептал он, любуясь мечом.
- Этим мечом можно избавить наш род от позора!
- От позора можно избавить наш род и кухонным ножом, сын мой, но ты сотворил чудо, - шептал Ламех, любуясь мечом. И Тувалкаин отметил, что в глазах у отца тот же простосердечный восторг, что был у маленькой дочери, когда она тянула руки к оранжевому мячу.
- Ты сотворил чудо, сын!
– повторил Ламех.
– Этот меч сделает меня еще сильнее.
- Если бы не Каин...
Ламех взмахнул мечом, и он просвистел над головой сына. Тот отшатнулся, подавляя во рту тошнотворный металлический вкус.
- Ты что, отец? Ты мог бы убить меня!
- Да? Ты так считаешь? А я, было, подумал, что ты сомневаешься во мне.
42. "...считаешь? А я, было, подумал, что ты сомневаешься во мне", - прочитал Тувалкаин и опустил пергамент на колени.
- Ничего этого не было, Енох, - сказал он спутнику, - ничего, но...
"Но - что?" - взглядом спросил Енох.
- Душевное состояние...
– Тувалкаин потер друг о друга кончики пальцев, подыскивая слова. - Не очень изысканное плетение словес этого степного бандита улавливают состояние моей души после того, как я выковал меч.
– И Тувалкаин снова поднял к глазам пергамент Иавала-скотовода: "- Входи, - тихо ответил Каин"...
43.
– Входи! - тихо ответил Каин и чуть передвинул на троне свой будущий труп. И чуть позже: - Прикрой за собою дверь... Судя по твоему виду, Тувалкаин, ты хочешь сообщить мне что-то очень важное, хотя вряд ли это будет то, чего бы я не знал или о чем бы не догадывался.
– Каин говорил почти шепотом, но Тувалкаин четко слышал каждое слово. Он вернулся к двери. В коридоре мышью мелькнула чья-то тень. Тувалкаин сел в кресло напротив Каина, рядом с его каменным изваянием в полный рост. Каин выглядел усталым, осунувшимся. Пламя факела в стене оставляло четкие треугольники света и тени на его изможденном лице.