Юрка, перестав прислушиваться, с изумлением глядел на Скворцова, тот, стаскивая сапоги, засмеялся и сказал:

— Баста, Юра. Ужинать и спать.

— Владимир Степанович, а кто такой фарисей?

— У древних евреев это человек, который думал одно, а делал другое. Знаешь, Юра, Библия и для меня — темный лес, я могу объяснить тебе не совсем точно.

— Пойду поищу воду, пить хочется, — сказал Юра.

— Сразу не пей, остынь немного. Завтра в ночь, кажется, доберемся уж до места.

— Схожу только посмотрю, где вода, Владимир Степанович.

— Ладно, захвати котелок, нужно поесть.

Скворцов лег навзничь, здесь преобладал сухой дубовый лес, дубы стояли в самой силе, желудь еще только завязывался, по земле, по деревьям, зарослям орешника уже разливался сумрак вечера. От тишины (голоса птиц ухо уже не воспринимало), от теплоты земли хотелось закрыть глаза и заснуть, лес пах мирно, успокаивающе, Скворцов в самом деле задремал, — он сразу открыл глаза и быстро поднял голову, Юрка, сидевший перед ним на корточках, шепотом сказал:

— Ох, черт, давайте куда-нибудь перейдем, Владимир Степанович, зачерпнул я воды, озеро тут — чистое, а на самой середке чернеется что-то, не разобрал.

— Подожди, говори толком, партизан.

— Толком не поймешь, непонятное.

— Брось, за танками гоняешься, а какой-то чепухи испугался. Коряжина, наверное.

— Она хлюпает. А может, — Юрка понизил голос, — это та самая, что немцы зовут «черной смертью»? Ну, баба, что не поймают никак? Коленки хлоп, хлоп друг о дружку. Всю воду расплескал. Темно, и глаза из-под дуба огромные светятся, зверь не зверь, человек не человек. Хочу дернуть — не могу, если та самая баба, какое ей дело, немец я или нет? Кокнет — и все. Руки-ноги одеревенели.

— Брось ты, Юрка, — засмеялся Скворцов, — показалось. В лесу в сумерках бывает. Нервишки. Знал бы, захватил тебе брому. И потом, я слышал, исчезла эта женщина, баба, как ты говоришь.

— Ну, все равно, давайте куда-нибудь перейдем.

— Не дури, — сердито ответил Скворцов, чувствуя колючий озноб в плечах и вспоминая страх и рассказы детства, долгие зимние вечера, особенно под рождество, когда он забивался в угол, а тетка, поплевывая на пальцы, все пряла, равномерно гоняя колесо, и рассказывала ему о ведьмах и домовых, разной нечисти, что портит коров и насмерть загоняет, если невзлюбит, лошадей, и о том, как у нее самой в молодости все руки были в синяках, потому что домовой хозяин перед свадьбой сживал ее со двора.

На другой день вышли к опушке, в пяти километрах примерно торчала башня водокачки, виднелись крыши и других станционных построек. Дымил паровоз, вдоль дороги, недалеко от леса, расположился рабочий поселок в три десятка домов, покрытых щепой и тесом, и над ним стояло совершенно тихое небо, даже не верилось в присутствие здесь немцев и базы горючего и что здесь в семи километрах большой аэродром авиации дальнего действия; тишина кругом действовала угнетающе. Скворцов теперь уже точно видел, что дело трудное, недаром Трофимов, прощаясь, несколько раз повторил: «Смотрите, осторожнее…» Ночь выдалась прохладная, а костра нельзя было развести, лес есть лес: по-хорошему, после рассказа и разных сомнений Юрки, надо было отойти километров на пять, кто его знает — остался из чувства упрямства, хотя видел хмурое лицо Юрки, но нельзя же себе позволять бояться разного вздора.

— Вот здесь и подождем темноты, — сказал Скворцов.

— Угу, — отозвался Юрка неохотно, он тоже плохо спал.

— Ну, прошли твои страхи, — засмеялся Скворцов.

— А я вам говорю — сам видел, вот такие глазищи. — Юрка поднес кулаки к лицу и тоже засмеялся. — Ну, чуть поменьше, может, а все-таки…

Юрка прислушался, вытягивая шею; уши у него были оттопырены, он беспокойно вертел головой, его тоже настораживала тишина и безлюдье.

— Нехорошо как, а, Владимир Степанович, словно передохли все.

В поселке кое-где топились печи, на одном краю, на другом, и Юрка подумал о вареной рассыпчатой картошке, хорошо бы сейчас поесть свежей картошки и выспаться. Послышался далекий гул, и скоро над поселком, набирая высоту, прошло четыре тройки грузных «юнкерсов», они сделали разворот и ушли на юго-восток, и Юрка жадно глядел им вслед, вытягивая шею.

— Вот паразиты, — сказал он. — Интересно, куда это они?

Скворцов промолчал. Как ни странно, ему стало легче при виде «юнкерсов», все-таки что-то реальное в этой обманчивой тишине, и впервые мелькнула мысль, что дело может не выгореть. Он знал про тщательную кропотливую работу целой группы людей, которую вели здесь уже третий месяц. Безлюдье это — видимое безлюдье, здесь густо раскинули свои щупальца разведки СС и «Абвер», об этом говорил Кузин, и хотя лейтенант Кузин только командир разведки отряда — операция по уничтожению базы горючего в Россоши готовилась по указанию Москвы, и это Скворцова чем-то успокаивало и даже заставляло про себя чуть-чуть гордиться. Эта операция выходила за рамки действия одного отряда; Скворцов знал, ее давно готовили; Батурин на макете базы провел с ними тщательную подготовку как подрывник по всем узлам. Вспомнив все это, Скворцов успокоился, постаравшись уверить себя в благополучном исходе, ведь все тщательно подготовлено и продумано и остается только привести план в исполнение.

Подождав, пока окончательно наступит темнота, они полем вышли к поселку, к домику с двумя старыми тополями перед окнами; расположение домика Скворцов засек еще днем по острым одиноким вершинам двух тополей. В окнах домика не было света, сколько Скворцов ни присматривался, он не увидел ни малейшего движения; он подождал, осторожно два раза стукнул в стекло, Юрка, пригнувшись, стоял у забора и прислушивался.

Скворцов не заметил, откуда появилась невысокая старуха, почему-то в шапке-ушанке на голове, он даже вздрогнул, когда у него за спиной раздался ее голос: