Лейтенант Цертлинг и доктор Шерф не были достаточно осторожны. Маршнер накрыл их и отправил за решетку.

Во время стоянки в Нейштадт-Вене ротмистр Бетц расхаживал взад и вперед перед поездом, как настоящий победитель. «Какое безобразие!» Он вытащил свой красный носовой платок, протер пенсне и увидел, что караул с двумя арестованными исчез в задней части вокзального здания. Из окна санитарного отделения второго класса смотрел Маршнер, по-идиотски скалил зубы и мотал шерсть в клубок.

Когда поезд проезжал Штейермарк, многие уже не знали в точности, принадлежит ли он к великой Германии. Все больше углублялись они в горы и все чаще чувствовали себя словно заживо погребенными в длинных туннелях. В вагонах стало тихо, так как проклятия взрывались безмолвно в душе у солдат.

Была ночь, и они ехали через горы Югославии. Свои желания, свои планы на отпуск они похоронили под маской равнодушия и проспали, вернее, просумерничали часы своей испорченной жизни. Свисток локомотива перед въездом в туннель заставлял кого-нибудь то тут, то там вскочить в испуге, но увидев, что все в порядке, человек снова засыпал. Станислаус бодрствовал. Он, вероятно единственный, ничего не ждал. Между ним и Лилиан простирались морозные дали. Возможно, что его мать Лена, его сестра Эльзбет или его отец Густав обрадуются на несколько часов, если он их разыщет, но затем все опять станет будничным. Радость жизни надо черпать в себе самом. Но как пронести ее сквозь путаницу и войну? Цепь мыслей, часто приходивших ему на ум, гремела сквозь ночи Станислауса, и звенья ее поистерлись от постоянного употребления. Теперь тут оказались еще доктор Шерф и лейтенант Цертлинг. Он не терпел обоих, но почему эти двое не имели права любить друг друга? Кто запретил им отказаться от женщин и довольствоваться друг другом? Государство? Чем опасны они этой могучей машине? Тяжелые мысли Станислауса прервались на этом месте. Локомотив резко затормозил. Вагоны стучали и наскакивали друг на друга. Раздался треск. Все покатилось вперемешку — люди, ранцы, котелки. Тесаки звенели, карабины хлопали. Грохот наполнил темноту. Что-то трещало на крыше вагона. Пучки огня брызгали вокруг. Станислаус прыгнул к люку. Второй огненный шквал загнал его под вагон.

— Тревога!

— К оружию!

— Выходи из вагонов!

— На нас напали!

— Пресвятая богоматерь, не забудь про мой амулет!

— Карабин украли!

Все снова затрещало; шипел и брызгал бледный огонь.

— Третий взвод, ко мне! — раздался хриплый голос вахмистра Цаудерера.

После того как в Вене с поезда сняли лейтенанта Цертлинга, взвод Станислауса остался бел начальника. Двери вагонов откатывались со скрипом. Застрочил пулемет. Посыпались ружейные выстрелы.

— Низость! — рычал кто-то, — Разве здесь фронт?

Нет, фронта здесь не было, но вокруг все трещало, летели осколки. Толевая крыша одного из вагонов горела.

Они находились в ущелье с крутыми откосами. Сверху на них обрушивался огонь и грохот. Солдаты поползли под вагоны, разбивая головы о вагонные оси. У паровоза хрипло каркал офицер: «Бандитская сволочь!» «Трахтах-тах!» — трещал пулемет. «Пуфф, пуфф, пуфф!» — сыпались разрозненные ружейные выстрелы. Ржание лошадей. Пронзительный крик. Может быть, предсмертный? Блеющие унтер-офицеры. Суматоха увеличивалась.

— Прочь от горящих вагонов! Вас видит враг! В укрытие! На высоты!

Покатились камни. Большие камни. Осколки камней.

— Сюда, наверх, ко мне! Наверх! — раздался голос пивовара с отвесной скалы. — Прекратить стрельбу!

Треск и вспышки в ущелье уменьшились. На высотах справа и слева от железнодорожного пути начался бой. Вялые выстрелы минометов.

Станислаус лежал за обломком скалы над путями. Из ущелья бил ключом пар от паровоза. Искры летели в нашпигованное звездами южное небо, выстрелы и пули пронзали его.

Куда стрелять Станислаусу? Он не видел врага. Ведь наверху на отвесной скале лежали люди из его батальона. Должен ли он обстреливать их? Вот, значит, как выглядит война! В учебные часы, на строевом плацу, всегда были ясно видны границы: здесь мы — там враг. Все маневры в обход врага удавались, каждое учебное сражение заканчивалось победой.

Три пули, одна за другой, отскочили от обломка скалы, за которым притаился Станислаус. Они со свистом прожужжали над ним и улетели прочь! Станислаус лежал на своем карабине. В ущелье ржали лошади, в смертельном страхе бились о стены вагонов.

Вайсблат попал в руки унтер-офицера второго взвода. Унтер-офицер погнал его вверх на скалистую стену слева от железнодорожной насыпи. Вайсблат удивлялся самому себе. Откуда у него взялась такая ловкость? Правы ли те философы, которые утверждают, что война пробуждает инстинкт самосохранения и человечка делает человеком? Прав ли Ницше? Вайсблат упал в дыру, которую, казалось, приготовили именно для него. Как только унтер-офицер вскарабкался на откос, Вайсблат исчез, поглощенный скалами. Он дал унтер-офицеру протопать мимо и установил, что в этой дыре можно жить. Пусть кричат и стреляют все те, кто хочет кричать и стрелять. Вайсблат дрожал, но не чувствовал себя в опасности.