А через несколько дней село узнало и судьбу Сашки Грошева – дали ему за саботаж и контрреволюционную агитацию десять лет.

Взвыла Степанида, упала на пороге в истерике. Для неё жизнь была кончена.

Спустя полтора года пришёл Степаниде казённый пакет, где сообщалось, что её сын погиб в результате несчастного случая на лесоразработках. Она с трудом прочитала сухие, отпечатанные на машинке слова, уставилась в одну точку. Мать рассказывала, что в такой позе она просидела всю ночь, а утром Софья Ивановна пришла в ужас, когда заглянула к соседке: та пританцовывала около стола, смешно вскидывала ноги, размахивала содранными с окон занавесками. На сером лице её застыло безумное выражение. Софья Ивановна поняла всё сразу, выскочила на улицу.

Может, не нужно было немедленно бежать Софье Ивановне в больницу. Ей предстояло наблюдать ещё одну страшную картину – возвращаясь, увидела она, как заплясали острые языки пламени над домом Трошевых и белёсый соломенный дым заклубился в проулке, окутывая вётлы. Ей стало ясно – сошедшая с ума Степанида сама зажгла дом.

Мать рассказывала потом, что первое, о чём она подумала – не сгорит ли Степанида вместе с домом, а когда подбежала, то увидела – Степанида сидела невдалеке от дома на пороге, и, как ребёнок, возилась в песке.

Степаниду отправили в психиатрическую больницу, и следы её затерялись. Вот почему не узнал её Бобров, он даже не знал, жива ли она, мать ему ничего не говорила о судьбе соседки…

…Неизмеримы человеческие страданья, неизмеримы, как огромный мир. Лежит сейчас Бобров на скрипучей казённой кровати в чужом, пока не обжитом доме, смотрит в темноту, пытается понять глубину этих страданий, и – не может. Какой мерой измерить жизнь Степаниды Грошевой, какой надеждой живёт она сегодня? Не понять, не оценить… Может, памятью о сыне?

Встала перед глазами мать. Про таких говорят – вечная труженица. Она была хлопотуньей и на работе, и дома, но, наверное, не только каждодневные заботы толкали её на эти хлопоты, устремляли в будущее. Нет-нет, великая любовь к нему, Женьке, каждый новый день рождала эти силы, надежды.

А сам ты, Бобров? Можешь ты сегодня сказать, что жизнь твоя подчинена какой-то цели? Они – его мать, Степанида, – наверное, и не думали о своём высоком назначении в мире, просто жили, но жизнь эта имела ясный смысл – они жили во имя своих детей, чтоб тем светило солнце, чтоб радовались они высокому голубому небу, прозрачности воды в студёной реке, тихому утру, мягкой траве. А у тебя есть этот смысл? Нет, бесцельность одна, и некому даже одобрить или осудить твои поступки…

Как же так получилось? Бобров вспомнил сына, Серёжку, с мягкими, как весенняя трава на лугу, светлыми волосёнками, с глазами округлыми, как пуговки, и холодная дрожь пробежала по телу, впилась острыми иголками в мышцы тоска, ощутимая и противная, сдавили горло. Захотелось вскочить с кровати, отшвырнуть душное одеяло.

Бобров поднялся, босыми ногами стал на холодный, липкий от свежей краски пол, и это точно охладило его, он снова повалился на постель. Но обжигающие мысли не посветлели, терзали память.

Почему не сложилась жизнь с женой? Только ли одна Люба виновата? Да, она разлюбила и не стала скрывать случившегося, призналась честно, как на божьем суде, и измена эта обидна и горька. Но не рождена ли эта измена им? Нет, он не сошёлся ни с одной женщиной, не утонул в бурной греховной страсти, но ведь себе можно признаться – теплилась в нём любовь к Ларисе, напоминала о себе, точно постукивала пальцами по стеклу. Наверное, не сумел он спрятать это от Любы, а может быть, и не стоило скрывать? Может, надо было сразу признаться, как в холодной купели, искупаться.

Он вдруг вспомнил, как началось у него с Любой, после того как Лариса сказала: «Всё, Женя, прости, я, наверное, скоро выйду замуж!» Может быть, от отчаяния, от желания поскорее перечеркнуть всё вчерашнее, в какой-то слепой ярости, которая искала выхода, он подошёл к своей красивой сокурснице, сказал дерзко, как не мог сказать даже сейчас:

– Слушай, Люба, а ты красивая женщина! Даже ослепительная какая-то!

Люба взглянула на него удивлённо. Женька слыл среди студентов скромным, тихим парнем, не способен был на такие словечки, и она, наверное, опешила, залилась багровой краской до волос. Первое, что хотелось сказать ему (после сама в этом призналась), было: «А что ты понимаешь в красоте», но сдержалась, пробормотала:

– Гляди-ка, разглядел!

Позднее Люба не раз в сердцах говорила, что надо было бы ляпнуть такое, чтоб ему до пят горячо стало, а она, видите ли, растаяла, как снежная королева, от этих слов и пошла за ним, как собачка на поводке. Думал он, что слова эти Люба произнесла в великой ярости. Весь их роман был взаимным ошеломлением, и только потом, когда они немного осмотрелись и успокоились, стало понятно, какие они разные люди. Люба, извечная горожанка, только из-за неудачной учёбы оказавшаяся в «сельхознавозе» (как она презрительно называла институт), никак не могла смириться с тем, что весь век должна жить в деревне, числиться на незавидной должности жены главного агронома. В её представлении не было в мире более презренной доли, чем та, когда муж должен сутками пропадать в поле, месить грязь резиновыми сапогами, ходить в пропылённой рубашке.