– Я ему устрою кузькину мать!

Сашку арестовали вечером, когда он пришёл домой, Степанида ещё не успела и ужин собрать проголодавшемуся за день сыну. Из подкатившей двуколки выскочили двое рослых работников МГБ, без стука вошли в дом. У Степаниды от страха выпала из рук сковородка с дымящейся картошкой, по комнате растёкся аппетитный запах топлёного масла, и один из эмгебистов, перешагнув через картошку, потребовал:

– Пойдём с нами, Грошев!

Сашка молча поднялся из-за стола, так же молча поцеловал мать и, уже направляясь к выходу, успел сдёрнуть с крючка промасленную фуфайку.

– Ты не волнуйся, мама! – крикнул он из сеней. – Я скоро вернусь.

Больше Степанида своего сына не видела. Она выскочила вслед за ним на улицу, но двуколка уже катила в сторону райцентра. Степанида побежала к Бобровым, ворвалась во двор зарёванная, перепачканная сажей, с растрёпанными волосами.

Иван Поликарпович, отец Жени, сидел на пороге, перебирал грибы. Не было сильнее у него увлечения, чем сбор грибов, на который тратил он всё свободное время. Сейчас были каникулы, и сельский учитель целые дни проводил в лесу.

Иван Поликарпович вскочил с крыльца, у ревущей Степаниды с трудом выяснил, что случилось, и как был в комнатных тапках, так и метнулся на дорогу, побежал за удаляющейся двуколкой.

Эх, не надо было отцу так гнаться за этой повозкой. Дорогой ценой заплатил он потом за эту прыть!

Туберкулёзом заболел отец ещё на фронте, почему и списали по чистой в сорок третьем. Он вернулся в родное село – худосочным, почерневшим, но потихоньку оклемался. Вернуло здоровье топлёное барсучье сало, которое за большие деньги разыскал он у лесников, да каждодневные прогулки в сосновом бору. Потом даже в школе разрешили ему работать…

Теперь бежал Иван Поликарпович по сельской улице, широко выбрасывая ноги, бежал навстречу своей смерти…

Он упал, наверное, метров за пятьсот от дома, повалился, как валится подрубленное дерево, и мать, наблюдавшая за ним, с истошным криком побежала по дороге. С помощью подоспевших соседей она привела отца домой, уложила на койку. Иван Поликарпович тихо стонал, грудь его раздирал едкий кашель. Потом у отца пошла горлом кровь, и это у Женьки осталось в памяти на всю жизнь – свесившаяся с подушки посеребрённая голова, кровяное пятно на выскобленном полу, постепенно превращающееся в небольшую лужицу, красные пузыри из посиневшего рта отца и остановившиеся от ужаса глаза матери.

Даже сейчас, спустя столько лет, передёрнулся Бобров от воспоминаний. А тогда он забился на печь, изредка выглядывая. Женьке было страшно за отца, но он боялся сказать даже слово. Всё это время, пока мать ухаживала за отцом, доносился пронзительный крик с улицы – тётка Степанида билась в истерике на крыльце их дома.

Потом, когда отец немного отошёл, задышал ровнее, мать выскочила из комнаты. Наверное, она успокоила, как могла, тётку Степаниду, крики прекратились, и Женька, подавленный, уснул на тёплой печи.

На другое утро отца отвезли в больницу, и врач, отозвав в сторону мать и Женьку, говорил тихо, что, видимо, у отца «обострился процесс», ему надо отлежаться, только время и покой нужны ему сейчас, а потом всё встанет на свои места, оклемается Иван Поликарпович.

Но лучше отцу не стало. Даже Женька мог заметить в следующий приход в больницу – было его лицо серо-пепельным, как ковыльный цвет, и мать, глядя на отца, сдерживала дыханье, точно боялась опалить его теплом.

Тётка Степанида заглядывала к ним по вечерам, устало опускалась на лавку, и Женька впервые тогда узнал, как убивает человека горе, сдавливает и растирает в порошок. Соседка точно уменьшилась в росте, усохла, как усыхает осенняя картофельная ботва. На всю жизнь запомнились её глаза: неподвижные, точно стеклянные, они отдавали ледовой синью.

Разговор каждый день у двух женщин был один: что нового слышно о Сашке и как здоровье Ивана Поликарповича? Степанида о сыне знала немногое – сидит в отделении МГБ, в красном кирпичном здании рядом с собором, но свиданья с ним не разрешают. Трактористы, товарищи Сашки, пообещали Кузьмину намять бока, если с Сашкиной головы упадёт хоть один волосок, но куда там, Кузьмин ходит героем, говорит, что он давно раскусил этого тихоню, всегда так: в тихом озере черти водятся.

Мать тоже ничего хорошего не говорила – у Ивана Поликарповича врачи не могли остановить кровотечение, он таял на глазах, ещё сильнее осунулся, нос заострился, как у мертвеца.

Верно подмечено, что жизнь состоит из приобретений и потерь, она через свои жернова перемалывает человеческие судьбы и определяет грустный баланс. Иван Поликарпович так и не поднялся. Он умер на Покров – престольный сельский праздник. Осенью долго лили дожди, на деревенских улицах стояла непролазная грязь, но буквально перед Покровом ударили морозы, жёстко схватили землю, остекленели лужи. Телега, на которой везли из больницы гроб с телом отца, громыхала, как пустая бочка, на застывшей дороге, с трудом прорезая лёд, расплёскивая мутную воду.