А долгожданное блюдечко с голубой каемочкой перехватили другие и спешат закрепиться, пока люди, сметенные вихрем перестройки, опять же благодаря Горбачеву, не опомнились и не потребовали свои теплые места обратно. А кто сегодня дорвет­ся до власти – тот уже не отдаст ее долго, а может, даже никогда, хотя реформы повсюду, и в Балтии, и в Средней Азии, идут только под лозунгами демократии, гражданских свобод, приоритета прав личности перед государственными интересами, неукоснительного соблюдения прав человека. Но Сухроб Ахме­дович-то знает: все эти лозунги для внешнего пользования, для доверчивого Запада. Ведь коммунисты тоже имели все, что полагается в цивилизованном обществе: и конституцию, в кото­рую постоянно и легко вносились поправки, и Декларацию прав человека в Хельсинки подписали, а поступали всегда, как хоте­ли, с железной формулировкой «в интересах государства». Так и новые демократы – чтобы прийти к власти, обещают рай на земле, а свободы такие, что и Западу не снились. А на самом деле, чует сердце Сухроба Ахмедовича, народу коммунистиче­ская диктатура, власть номенклатуры покажется верхом свобо­ды и демократии в сравнении с тем, что готовят ему новые режимы. Это уже видно по «цивилизованной» Прибалтике, там уже такая дискриминация прав человека, на которую ни Пино­чет, ни Салазар, ни Сталин не отважились.

Но Сухроба Ахмедовича не волновали ни коммунистические идеи, ни идеи «демократического» устройства, ни даже ислам­ский путь для Узбекистана. При любой власти, любом режиме, любой идеологии, под любым знаменем – зеленом, или в поло­ску, или даже в крапинку – ему всегда хотелось быть в правя­щей верхушке, а если уж совсем честно, на самой макушке верхушки. Глядя на события, происходящие дома, да и в осталь­ных республиках, где присутствовал один и тот же сценарий, он видел, что многие рвущиеся к власти люди исповедуют такую же мораль, что и он, и готовы служить любому знамени, любой идее, чтобы их только оставили у кормушки. Это предвещало суровую и долгую борьбу за власть. И опять же он был прав, когда в первую свою поездку в Аксай сказал хану Акмалю: «В нашем краю смена коммунистической идеологии пройдет безбо­лезненно. Люди, находящиеся в одной правящей партии с крас­ными билетами, дружно перейдут в другую, тоже правящую, но только с зелеными или желтыми билетами, ибо на Востоке членство хоть в КПСС, хоть в исламской или в демократиче­ской партии – это прежде всего путь к должности, к креслу, а программы, устав, задачи тут на при чем, и все вокруг по­нимают это».

В тюрьму Сенатор загремел с партийным билетом, его даже не успели исключить из КПСС, а когда он вернулся, в тот же вечер Миршаб вручил ему билет уже новой и тоже правящей партии, чему Сухроб Ахмедович не удивился, и был теперь обладателем двух билетов. Он мог поклясться на чем угодно, что у них в Узбекистане никогда, ни при каких обстоятельствах не будет двух равных партий, и вовсе не оттого, что правящая не допустит возникновения другой, конкурирующей. Тут совсем иное: «работает» психология восточного человека, почитающего власть, государственность, чего так не хватает русским в их великой идее соборности, державности. Мало кто рискнет не Востоке при наличии правящей вступить в конкурирующую, и незачем ее создавать. Но это вовсе не означает, что тут нет борьбы, сложностей, но она возникает совсем не на идеологиче­ской основе, а на клановой, земляческой, родовой.

Каков бы ни был расклад политических сил на сегодня, Сухроб Ахмедович понимал, что нужно попытаться вернуть себе прежнюю должность, структуры власти не изменились, хотя люди в Белом Доме на берегу Анхора имели уже другого цвета партийные билеты. Но он хорошо знал нравы, царящие наверху, никто так просто место не вернет, тем более такое – контролирующее правовые органы. А органы – это реальная сила, люди с оружием. Для политика, метящего высоко, этот пост лучший плацдарм для атаки. Поэтому, еще не оглядевшись вокруг и не выстроив никакой тактики и стратегии, он дал такое осторож­ное интервью телевидению: мол, вышла промашка, накладка, оговорили, и он никого не винит, ибо ошибки в правосудии в переломное время неизбежны. И жертвой, мол, становятся люди, находящиеся на переднем плане борьбы за перемены в обществе, истинные борцы за независимость республики, та­кова, мол, всегда и везде цена свободы. В общем, с достоинством, тактом, выдержкой. Подобное интервью на фоне огуль­ного охаивания правосудия, доставшегося республике от «тота­литарного режима» Москвы, выглядело благородно и не могло не броситься в глаза. К жертвам всегда есть не только состра­дание, но и понимание, вот на что и рассчитывал дальновидный Сенатор.

На презентации Сухроб Ахмедович обратил внимание, как много новых, незнакомых людей появилось на поверхности об­щественной жизни в Ташкенте, независимых, с иной манерой поведения, раскованных, тщательно и модно одетых. В боль­шинстве своем это новый слой предпринимателей, коммерсан­тов, бизнесменов, людей, прежде державшихся в тени, незамет­ных, особо не претендовавших на власть и положение в обще­стве. Но едва для них появился маленький просвет, шанс – они объявились тут как тут, мгновенно заняв ключевые позиции в экономике, финансах, и всем сразу стало ясно, кто отныне будет иметь власть в республике. А ведь раньше человек у власти не мог возникнуть из ниоткуда, вдруг, следовало пройти много должностных ступеней, причем не хозяйственных, административных, а прежде всего партийных. И все было ясно – кто за кем стоит, откуда корни, кого куда двигают – выходило, что подобная расстановка сил, незыблемая иерархия ушли навсегда. Вот какой вывод сделал он в первый же вечер на свободе, правда, вечер необыкновенный, где наглядно де­монстрировалось: кто есть кто.

Порадовался Сенатор и своему давнему решению, когда он рискнул выручить Шубарина и ценой жизни двух людей, охран­ника и взломщика по имени Кащей, выкрал из прокуратуры республики дипломат со сверхсекретными документами Японца, касавшимися высших должностных лиц не только в Узбекиста­не, но и в Москве. Выходило, поставили они тогда с Миршабом на верную лошадку – Шубарин, не принадлежавший к партий­ной элите, а друживший с ней и финансировавший ее, как никогда упрочил свое положение, став банкиром, и в новой прослойке относился к ключевым фигурам. А судя по собрав­шимся со всего света гостям, вышел он и на международную орбиту, значит, у Сенатора появлялся шанс попробовать себя и в новой, предпринимательской или коммерческой, сфере, если не удастся отвоевать прежнее место. Уж ему-то Артур Алек­сандрович не должен отказать, обязан по гроб жизни, да и мил­лионы, взятые у хана Акмаля в Аксае, могут пойти в дело. Можно их прокрутить через банк два-три раза, вот тебе и удвое­ние, утроение капиталов. Вот что значит вовремя рискнуть и помочь нужным людям.

Да, шансы Сенатору на свободе вроде светили радужные, но… оставался жив и на своем посту прокурор Камалов. Он-то, Ферганец, ни на минуту не смирится с поражением, для него он был и остается только преступником, и от своего прокурор не отступится, такая уж порода, кремневая, не характерная для Востока. И прежде чем строить планы на будущее, стоило разобраться с Камаловым раз и навсегда, иначе вновь окажешь­ся в наручниках, тут обольщаться не следовало. То, чего не удалось сделать Миршабу, теперь придется решать ему самому, на ничью прокурор никогда не согласится.

Конечно, он догадывался, что положение у Камалова ныне не то, что раньше, для многих радикалов, которыми буквально кишит каждая отныне суверенная республика, человек, назначенный из Москвы – а прежде прокуроры республики утверж­дались прокуратурой страны, – виделся чем-то вроде прока­женного. Не способствовало его популярности среди «демокра­тов» и то, что он некогда преподавал в закрытых учебных заведениях КГБ. Догадывался Сенатор, что пост Генерального прокурора страны (а так, видимо, будет называться должность Камалова в связи с независимостью Узбекистана) приобретает новое качество, становится важнейшей государственной долж­ностью, и могучие кланы наверняка уже обратили внимание, что в этом кабинете оказался чужой, пришлый, которого самое время спихнуть с кресла, многим он тут уже стал поперек горла. И этот вариант не следовало сбрасывать со счетов – тогда бы проблема разрешилась за счет чужих усилий, только нужно знать, где полить бензином и вовремя поднести горящую спичку, но по этой части они с Миршабом имели опыт. Камалов без своего поста не представлял бы опасности, в таком случае пусть живет и здравствует, но если он каким-то образом закрепится – говорят, в Верховном Совете он многим депутатам по душе, – тогда остается один путь…