– Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что это очень опасная игра, на грани фола? – пристально взглянув в глаза Максиму, негромко, с расстановкой, произнес Захаров.

– Разумеется, Вадим Георгиевич, – спокойно улыбнулся Громов. – Риск велик, и мне это понятно. Но, черт побери, кто не рискует, тот не пьет шампанского, не так ли? Порой ведь излишняя осторожность намного больше вредит делу, чем самое настоящее безрассудство. И потом, ведь это не должно выглядеть, как ультиматум, – заметил Максим. – Вовсе нет. Мы будем обходительны, предусмотрительны, вежливы до омерзения, если нужно. Но настойчивы и непоколебимы, и европейцам, этим лощеным джентльменам, некуда будет деться, если только они не хотят, чтобы из-за подчас туповатых, но дьявольски сильных и уверенных в себе янки встали все их заводы, а города без электричества окутала вечная ночь. А перспектива эта – вовсе не выдумки, не беспочвенные фантазии.

Вадим молча кивнул – Громов был абсолютно прав в этом. Отделенные океаном американцы могли и позабыть об осторожности, а расплачиваться придется их союзникам, просто оказавшимся меж жерновов. Иранцы – фанатики, но и янки не меньшие фанатики, пусть и поклоняются другим идеалам. Так что не приведи Господь очутиться между ними, если вспыхнет война. К тому же иранцы при всем желании не смогли бы достать своими ракетами до США – просто не было у ни таких ракет – и потому удар отчаяния по той же Франции или Германии тоже нельзя было сходу назвать фантастикой.

– Пожалуй, Максим, я передам твои мысли президенту, – подумав, наконец, решил Захаров. – Я встречаюсь со Швецовым послезавтра. В Кремле будет торжественный прием по случаю празднования Дня Победы. Думаю, у президента найдется пара минут, чтобы выслушать меня, – скромно предположил тот, кого уже почти в открытую называли правой рукой русского лидера. – Разумеется, надо все хорошенько обдумать, чтобы наше новое предложение не выглядело, как явный шантаж, – усмехнулся Вадим, не сомневавшийся, что именно так и воспримут в европейских столицах неожиданную инициативу странных и непредсказуемых русских. – Но идея сама по себе хороша.

Так, в тиши окутанного полумраком кабинета было принято решение, которого уже долго ожидали многие по другую сторону Атлантики. Там хватало специалистов, способных на десять шагов вперед просчитать реакцию и поступки любого человека, и их прогнозы сейчас полностью оправдались. В прочем, сами специалисты и те, кто стоял над ними, еще ничего не подозревали, как не подозревал и Захаров, в чьих интересах он действует. Вадим искренне верил, что старается на благо родины, ведь наконец-то у него появилась возможность сделать для своей страны нечто действительно важное, значимое и заметное, что не по силам было большинству обычных людей. Глава "Росэнергии" уже с нетерпением ждал встречи с президентом, чтобы выложить Швецову этот родившийся буквально на ходу замысел.

Самолет ощутимо накренился на левое крыло, провалившись в воздушную яму, и Роберт Джермейн невольно вздрогнул – "Гольфстрим" не был предназначен для высшего пилотажа, и экипаж рисковал, выполняя подобные маневры. Но уже в следующее мгновение лайнер выровнялся, медленно снижаясь. В иллюминаторе уже модно было разглядеть мерцавшее множеством огней бесформенное пятно, пронизанное сотнями прожилок-улиц – самолет министра обороны США заходил на посадку в аэропорту Таллинна.

– Господин министр, – возле Джермейна остановилась стюардесса-лейтенант. – Сэр, мы приземлимся спустя пятнадцать минут полоса уже готова, на земле нас ждут, сэр.

– Благодарю, лейтенант, – кивнул Роберт, дав понять, что ему больше не требуется присутствие женщины, и та, поняв все без слов, удалилась.

Министр, ожидая момента, когда вновь сможет ступить на твердую землю, невольно вернулся к событиям минувших дней. Пожалуй, впервые Роберт Джермейн выступал в роли дипломата-переговорщика, да еще со столь необычным и, что говорить, весьма рискованным заданием. Так он, кстати, и сказал самому президенту три дня назад.

– Если русские узнают, что мы ведем переговоры о размещении своих войск у самой границы России, они едва ли будут сидеть, сложа руки, – угрюмо произнес министр, уставившись в черный, не выражавший никаких чувств – и было бы странно, окажись иначе – зрачок видеокамеры, в тот миг связавшей его с белым Домом. – Дипломатической шумихой здесь точно не обойдется.

– Но ведь это лишь слова, – заметил Джозеф Мердок. Президент находился в своем кабинете, в Вашингтоне, но это не мешало ему спокойно беседовать с главой Пентагона. – Слова, сотрясание воздуха, и только. А если русские занервничают, тем лучше. Я даже хочу, чтобы они поскорее узнали о цели твоей поездки. Американские солдаты в Прибалтике – это же ночной кошмар всех русских националистов! Пусть они лишаться покоя, пусть волнуются, гадают, что мы затеяли, – злорадно усмехнулся он. – Им тоже нужно встряхнуться, Роберт! Как они засуетились, когда наши рейнджеры высадились на Кавказе, а? Так не стоит останавливаться на достигнутом. Кажется, в Кремле привыкли считать всю Евразию своей вотчиной, но пора кое-кому уже открыть глаза.

И все же это оставалось безумием. Роберт Джермейн был военным, и он понимал, как русские генералы воспримут известие о том, что возле их границы запросто может появиться еще одна американская группировка. Разумеется, министр обороны США не мог точно знать, что сделают его визави, но не сомневался, что переброска нескольких дивизий в южные регионы России покажется пустяком. Одну оплеуху еще можно было стерпеть, просто для того, чтобы не накалять обстановку, стерпеть же вторую – значит расписаться в своей слабости, более того, в трусости. А президент Швецов с самого начала не казался трусом и безвольным слабаком, равно как не производил он впечатления дешевого шута, скорого и не сдержанного в словах лишь на публике.