Допив вино, стали прощаться. Уходя, она взяла с собой фотографию.

Наконец, дверь за нею закрылась, и я услышал, как она спускалась по лестнице, стуча каблучками.

— Откуда вы знаете эту чертовку? — грозно спросил меня Ковальчук, как только шаги ее смолкли. — Я ведь собирался ее задержать и доставить в комендатуру, поэтому и выходил с ней вместе на улицу. Она настоящая воровка, если не хуже.

— Почему же?.. — спросил я, рассматривая купленные полотна. — Ты имеешь в виду, что картины не стоили уплаченных денег?

— Я имею в виду, — сказал Ковальчук, морща лоб, — что когда пошел в спальню за деньгами, то Инга копалась в бумагах на письменном столе.

Я тихо рассмеялся.

— Не мерещатся ли тебе агенты разведки? Настоящий психоз.

Ковальчук нахмурился:

— Это видно хотя бы из того, что вот эта служебная тетрадь лежала под книгой, а сейчас лежит сверху.

И он показал мне, как и где лежала его тетрадь.

— Я уверен, что она рылась в бумагах.

Окинув Ковальчука оценивающим взглядом, я спросил:

— Почему же ты, в таком случае, распустил слюни и пировал с ней. Тебе может влететь за такую беспечность…

— Но ведь вы же сами хотели этого! — гневно выкрикнул Ковальчук.

— Я же не знал о том, что она рылась в бумагах.

— А я решил, что она вам знакома и вы ей благоволите. Я ничего не понял, вы меня сбили с толку. Но ее, пожалуй, можно еще догнать.

И он, схватив фуражку, бросился к двери.

— Постой, — остановил его я, — не будем поднимать панику. Она ведь еще придет к нам. Другое дело — сообщить куда следует…

Подождав минут десять, Ковальчук ушел, сказав, что ему надо на службу.

Дело в том, что, переселяясь к Ковальчуку, я решил пока не открывать перед ним служебной своей принадлежности, не навязывать ему своих подозрений и выводов и предоставить событиям развиваться естественно. Когда же будут собраны достаточные улики, тогда все станет на свое место и можно будет раскрыть себя.

В квартире я оборудовал тайничок, где сохранял нужные мне препараты. И с уходом Ковальчука принялся за работу.

Отпечатки пальцев Инги на бутылке, бокале и контрольные на фотопортрете «матери», который я незаметно для нее подменил, оказались исключительно четкими по своему рисунку. Они, к моему удовлетворению, полностью совпадали с отпечатками, оставленными ею и на нескольких страницах тетради, которые я заранее обработал на фиксацию отпечатков.

Значит, Ковальчук прав — Инга заглядывала в тетрадь.

Перенеся отпечатки на пленку, я пронумеровал и подписал их, и все эти материалы и препараты снова спрятал в тайник.

Теперь надо постараться всех этих «художников» и «продавщиц картин» держать в руках, и самому направлять дальнейшее развитие событий.

Вечером, вызвав меня к себе, Федчук попросил подробно рассказать о встрече с Ингой и внимательно просмотрел доставленные мною материалы.

— Что ж, — сказал он, — первый шаг сделан. Ковальчук утверждает, что Инга просматривала его тетради, и это действительно так. Теперь он будет нам помогать…

Федчук усмехнулся и поднял палец:

— Но я не думаю что она только посмотрела в тетради, а допускаю, что даже сделала несколько снимков. Ковальчук об этом не догадался. Вот, почитайте его заявление. Он, кажется, обвиняет вас в легкомыслии…

И он передал мне несколько листов, заполненных показаниями Ковальчука.

Читая их, я был не в силах сдержать улыбку:

— Это верно, — сказал я, возвращая бумаги, — так и должно было казаться со стороны. Я же принял ее, как старую свою знакомую…

— Хорошо, хорошо, — одобрил Федчук, — главное, действовать безошибочно и не забывать о своих благородных целях. Все хорошо, что хорошо кончается…

На улице шел дождь. Он барабанил по оконному карнизу. По серым стеклам бежали струйки, и сквозь них, как в тумане, виднелись огни города.

Федчук подошел к окну. По тротуару пробегали прохожие, кутаясь в плащи, блестящие от дождя.

— Вон как льет, — сказал он, — вы бы переждали немного.

— Ничего, не растаю, — пошутил я.

— Пленки с отпечатками сдайте на экспертизу. Пусть официально подтвердят полную их идентичность актом. А дальше…

— Я знаю, мы уже обсуждали.

— Ну что ж, желаю успехов.

Несмотря на дождь, Вена жила своей шумной жизнью. Сияла огнями неоновых реклам, окнами ресторанов, витринами магазинов. Звенела хмельными мелодиями скрипок, аккордеонов. Заливалась смехом, свистом и газированным желудевым пивом.