Они состояли в одной шайке с двенадцатью министрами, объявившими двадцатого февраля 1948 года об отставке с занимаемых ими постов, требуя роспуска правительства Готвальда.

Я мысленно видел, как к шести часам вечера двадцать третьего февраля вся эта шумная кампания оказалась перед зданием секретариата национально-социалистической партии на площади Республики.

С балкона второго этажа их приветствовали фанатичная Франя Земинова и высокомерный Петр Зенкл.

Перебивая друг друга, они истерично кричали:

— Не допустите утверждения президентом отставки наших министров!

— Сплотитесь в борьбе с коммунистической угрозой!

— Требуйте расследования деятельности коммунистического Министерства внутренних дел и Корпуса национальной безопасности!

— Долой Носека!

— Требуйте от президента немедленного роспуска правительства Готвальда!

— Готовьтесь к борьбе на баррикадах!

— Все к президенту! Да здравствует президент!..

Распаленные такими призывами своих лидеров, студенты направились к президентскому дворцу, бросая на своем пути оглушительно взрывавшиеся петарды.

И если накануне побледневший и взволнованный Бенеш неохотно принимал делегацию сотен тысяч рабочих, то теперь, несмотря ка позднее время, он немедленно пригласил студентов, принял к сведению их требования и поблагодарил за лояльность и готовность отстаивать республику.

Почувствовав, что президент с ними, студенты попытались собраться еще раз, но, встретив на пути плотный строй отряда Корпуса национальной безопасности, разбежались.

Я видел, как после провала демонстрации Зарницкий стрелял из-за угла в спины рабочих-активистов, совершал диверсии на дорогах, составлял и распространял памфлеты на Яна Масарика, отказавшегося примкнуть к реакции.

Но народ решительно заявил о своей полной поддержке правительства Готвальда. Бенеш был вынужден утвердить отставку двенадцати реакционных министров и одобрить состав нового правительства во главе с Готвальдом. Теперь уже в Чехословакии нельзя было сидеть между двух стульев.

Некоторое время Зарницкий скрывался на квартирах друзей, обдумывая горькую свою участь. Слухи и небылицы — одна бессмысленнее другой — о жестоком терроре и насилиях коммунистов переполняли отчаянием его мещанскую душонку.

От коммунистического смерча уже бежали на Запад Краина, Гора, Чижек, Прохазка, Странский, Зенкл, Рипка и другие его кумиры, не ставшие ожидать, пока Национальное собрание примет решение об их аресте.

Некоторые из них, не сложившие оружия, вроде непримиримой Франи Земиновой, оказались в тюрьме.

Чего же ждет он, ведь он был с ними по одну сторону баррикад! Нельзя же жить под вечным страхом ареста!

«Бежать из этого проклятого коммунистического ада, где все равны, — повторял он, глотая по утрам собственные слюни, вместо черного кофе с коньяком. — Бежать, бежать, — стучало в висках».

«Бежать? — вновь спрашивал он себя, — но как? Чем заплатить проводнику, на какие доходы жить в Вене? Деньги! Надо найти их любой ценой. Пусть даже ценой преступления».

Наконец, с помощью старого знакомого найден надежный проводник. У знакомого, бывшего офицера, взят пистолет. Потихоньку распроданы вещи. Куплен фальшивый паспорт. И вот… пробил последний, решающий час.

Я снова мысленно видел, как в дождливые сумерки, элегантно одетый, он входит в ювелирный магазин, рассчитывая на полное доверие и сочувствие владельца магазина — друга семьи. Видите ли, он помолвлен и должен преподнести кольцо возлюбленной.

— Какое?

— Разумеется, одно из самых роскошных.

В его руках похрустывает внушительная пачка новеньких крон.

Владелец магазина склонился над сейфом и в тот же миг грохнул наземь. Из ножевой раны в шее хлестнула кровь.

Молодому человеку на несколько минут становится дурно, но он овладевает собой. Драгоценности и деньги из сейфа перекочевывают в портфель.

Затем стремительно надвигающаяся дорога, мелькающие леса, лужайки и села. Свист ветра, граница, Австрия.

Пройдя ночью по лесу добрых пятнадцать километров, к рассвету он дошел до небольшого озера на территории Австрии. Здесь расплатился с проводником. В приметном месте зарыл в землю свои сокровища. Вышел к асфальтированной дороге…

И даже здесь, в уютном кабинете жандармского офицера, он чувствует, что ему страшно не по себе. До тошноты противна даже пыль на плаще. Пыль проклятой забытой родины.

Его потянуло в ванну. Хотелось сбросить, смыть с себя все, напоминающее о ней, и вновь отдаться старой роскошной жизни.