Вообще ее чувства находились в полном сумбуре. Временами она была ему благодарна за то, что он не торопит события, ибо это придавало особую сладость каждому новому открытию; временами же, когда она доходила почти до исступления, ей страстно хотелось, чтобы он овладел ею сейчас, прямо сейчас. А иногда, когда она лежала одна у себя в каюте, разочарованная, у нее вдруг возникало ощущение собственной неполноценности и начинало казаться, что его сдерживает только ее неопытность. А может, он избегает близости из опасения, что она придаст этому слишком серьезное значение? Если это так, то она должна быть ему благодарна. Видимо, он не любит ее, но и не хочет обижать ее. Возможно, для него это просто курортный роман, приятное времяпрепровождение, скрашивающее долгое путешествие, которое ни в коем случае не должно связывать его по возвращении в Англию.

И хотя разум говорил ей, что она должна быть ему благодарна, чувства ее и всепоглощающее желание очень скоро покончили с благоразумием. Да и могут ли любовь и разум идти рука об руку? А Лин была уверена, что любит Моргана. Что еще может означать это непреодолимое желание, это томление в груди всякий раз, как она его видит? Без него она не мыслила будущего. Она говорила себе, что все это просто плотское желание, что она сможет это в себе перебороть, но сердце подсказывало, что это не так. Она хотела быть с Морганом, всегда и в полном смысле этого слова.

Во время стоянки в Гибралтаре и во всех портах, где их корабль останавливался, Морган всегда ходил на почту, и всегда один, и Лин решила, что он посылает телеграммы ее отцу. Но сам он ни разу ничего ей об этом не сказал, а она не сочла нужным спрашивать, почему-то считая, что подобный вопрос может испортить их отношения. Тот мир был где-то далеко позади, и она гнала от себя мысли о нем, отдаваясь свежим впечатлениям обворожительного путешествия.

Из Гибралтара судно пошло к северу вдоль берегов Португалии и Испании, и солнце по-прежнему светило с казавшегося вечно голубым неба. Но когда судно обогнуло северный берег Испании и вошло в Бискайский залив, небо покрылось серыми облаками, подул свежий ветер.

— Ты не страдаешь от морской болезни? — поинтересовался Морган, поглядывая на низкий горизонт.

Лин зябко повела плечами — после жаркого солнца ей было холодно.

— Да пока Бог миловал.

— Пока что были цветочки, — заверил ее Морган. — Средиземное море — это просто тихая заводь по сравнению с океаном. А тут еще все идет к тому, что скоро будет шторм.

— Тогда не знаю, — сказала Лин, но весело добавила: — Шторм — это интересно.

Морган, рассмеявшись, прижал ее к себе.

— Девочка ты моя!

— Твоя? — Она серьезно посмотрела ему в глаза. — Ты так считаешь?

— Конечно. А какие сомнения? — Голос его звучал весело, и она не знала, верить ему или нет.

К вечеру ветер стал сильнее, и к ужину помимо них вышли только еще два пассажира. Капитан оставался на мостике, но Тим присоединился к ним и бодро заявил, что скоро их немножко потреплет.

К своему удивлению, Лин вдруг сообразила, что ждет шторма с веселым предвкушением. После ужина они с Морганом, прихватив с собой плащи, отправились наверх. Поначалу ей было трудно удержать равновесие на вздымающейся палубе и даже приходилось хвататься то за леер, то за Моргана. Но постепенно она привыкла к качке. Было только девять вечера, но солнце уже скрылось за облаками, и ночь быстро опускалась на землю. Грохот стоял невообразимый, и барабанные перепонки, казалось, вот-вот лопнут; огромные волны бились о борта, словно камни; временами, когда судно, содрогаясь всем корпусом, поднималось на огромный вал, ощущение было такое, что оно натолкнулось на бетонную стену. Ветер яростно хлестал им в лица, трепал выбившиеся из-под зюйдвестки волосы Лин, с ревом носился по грузовой палубе, обдавая их брызгами.

— Ну? Может, пойдем вниз? — прокричал Морган.

— Нет! Мне это нравится. — Лин повернула к нему радостное мокрое лицо.

— Тогда пошли на нос.

Крепко держа ее за руку, Морган провел ее на нос судна и, обняв, прижал к лееру там, где было некое подобие укрытия от ветра. Отсюда они с восторгом смотрели на почерневшее небо и слушали раскаты грома над головой. Вдруг небо словно раскололось пополам под ударом молнии, и Лин вскрикнула, но это был крик благоговения, а не страха. Ей нравился шторм, он привлекал ее своей первозданной необузданностью, и она совсем забыла о том, насколько хрупко их суденышко.

Несмотря на плащи, они очень скоро вымокли до нитки, но им все было нипочем, и они продолжали стоять на палубе до тех пор, пока молния не разразилась в опасной близости от них. Лин инстинктивно съежилась, прижимаясь к Моргану, но уже в следующую секунду она засмеялась. Его объятия стали крепче, он страстно целовал ее, и на губах его был привкус моря. Он целовал ее жадно, словно шторм пробудил в нем столь же мощный инстинкт. Он бормотал ей какие-то слова, которых она не слышала за шумом ветра, да это и не имело значения — всепожирающая страсть его поцелуя была куда как красноречивее всяких слов.

Вдруг он подхватил ее на руки и понес по раскачивающейся палубе к трапу, а затем вниз, внутрь корабля. Тяжелая дверь с шумом захлопнулась за ними, и на мгновенье ей показалось, что она оглохла, — настолько здесь было тихо по сравнению с грохотом, стоявшим на палубе. Морган, не переставая целовать ее, шел и шел по коридору и наконец вынес ее на пассажирскую палубу. Здесь никого не было, все уже давно сидели по каютам, каждый по-своему борясь со штормом. Морган толкнул дверь каюты Лин и внес ее внутрь, не отпуская ее губ в жадном, настойчивом поцелуе.