Калашников молчал. Он не хотел вступать в бесполезный спор.

— Культура! Дальновидность! — расстегивая еще одну пуговицу, продолжал Хальников. — А главное — капитал. Бери и бери, сколько тебе надо. Если бы я был министром, так всем иностранцам так и сказал бы: приезжайте, дорогие братья, все, сколько вас там есть, только золота побольше везите, а остальное все наше.

— Брат мой так и делает, понимаете. Нам, говорит, без заграницы никак нельзя. Тоже про капиталы толкует, про заводы разные, про фабрики. А я спрашиваю, на черта нам эта копоть? Пусть у себя делают, а нам готовенькое завозят. Куда лучше, купил себе, что надо, а там и трава не расти. И хорошо и спокойно.

Хальников удивленно взглянул на помещика и сказал тихо:

— Я что-то не понимаю вас, Илья Ильич, то вы говорите, что иностранцы наши благодетели, то их вроде уж и не надо.

— Это кто вам сказал, что не надо? — звякнув стаканом, сердито спросил Якушев. — Уж не я ли, понимаете?

— Извините, ваше превосходительство, — кланяясь, почтительно залепетал Хальников. — Может быть, я вас неправильно понял?

Якушев насупился. Ввязавшись в этот щекотливый разговор, он и сам видел, что не может связать концы с концами, но уступать «япошке» все же не хотел. Обращаясь к одному Калашникову, он сказал важно:

— Скажите, пожалуйста, что выдумал? Да какой дурак будет возражать против своей же собственной пользы? Уж если на то пошло, то по мне пусть все сюда едут. Земли у нас хватит. Я только, понимаете, насчет того, что они, мол, грязь разную разводят и могильщиков плодят. Так это, господин инженер, или не так?

Видя, что ему все равно не отмолчаться, и вместе с тем не желая вступать в длинный разговор, Калашников ответил:

— Я считаю, что мы должны стремиться к своей собственной независимости, господин Якушев.

— Как это понимать прикажете? В каком это, понимаете, отношении?

— Да во всех отношениях, во всех без исключения. Мы всегда должны рассчитывать только на себя и на свой на-, род.

— Нет, уж извините, — рывком расстегивая на жилете последнюю пуговицу, не стерпел Хальников. — В эту ловушку нас теперь не затянешь. Рассчитывать на народ — это уж, пожалуйста, увольте. Я лучше положусь на иностранного предпринимателя, потому что знаю: он не только примет протянутую руку, но и пожмет ее. А народ у нас вот где сидит, — он похлопал себя по затылку. — Видели мы его и на заводах и в деревнях. Хватит с нас!

— Да, понимаете, — перебил Хальникова вспотевший от выпитого чая помещик. — Ив деревне то же самое. Шумят, бунтуют. То им подавай, то поднеси. Правда, за последнее время немного потише стали, плеть, видать, не очень по душе. Но ведь все равно, понимаете, живешь, а рядом вроде бочка с порохом. Того и гляди, разнесет… А иностранцы что? Если разобраться, то это наши самые лучшие помощники.

— Правильно, Илья Ильич, правильно! — услужливо подхватил Хальников. — Всегда помогут и деньгами, и умом, и другим, чем надо. Вот, например, совсем еще недавно зашумели у меня на заводе могильщики, а полиции мало, не справляются. Так что вы думаете? Узнал об этом Петчер и сейчас же на своих лошадях отряд жандармов к нам доставил. Вот тебе и иностранец. Разве я это забуду?

— Что и говорить? Они куда лучше нас умеют с могильщиками справляться. Давно с ними возятся. Привыкли, можно сказать. Учиться у них надо, понимаете.

— Да еще как! — подтвердил Хальников. — Одна Лена чего стоит? Больше полтысячи бунтовщиков в один раз ухлопали. На всю Россию показали, как нужно головомойки-то устраивать.

— Но ведь и рабочие в долгу не остаются, тоже на всю Россию отпор дают, — заметил Калашников.

— Ну так что же? Это еще раз и подтверждает, что мы должны как можно крепче за иностранцев держаться.

— Вот и брат мой тоже так рассуждает. Чем, говорит, больше будет у нас иностранных капиталистов, тем мы спокойней спать будем. Если чего, так они и пушки к нам пришлют. Это, говорит, и есть наша большая русская политика…

Калашников весь кипел от этих речей, но спорить не стал. Он знал, что все его доводы, какими бы неоспоримыми они ни были, ни к чему не приведут.

Дальнейшее пребывание в этом обществе было для Калашникова нестерпимым, и он обрадовался, услышав, что поезд приближается к Уфалею.

Сердито посапывая, Хальников сунул ему короткую пухлую руку и молча отвернулся к окну. А Якушев не отказал себе в удовольствии произнести на прощанье назидательную речь:

— Вы, господин инженер, должны серьезно подумать над тем, что я говорил вам сегодня. Это дело государственное, понимаете. Рассчитывать на народ теперь могут только дураки. Ну, а мы, как вам известно, к таким не относимся. Вот как… Куда ни пойдешь, куда ни посмотришь, как ни прикинешь, все равно выходит, что нам с любой стороны сподручней с Урквартом. Эти бунтовать не будут, потому у нас с ними дорожка одна. Понимаете?