Метель усиливалась. Видимость все больше сокращалась.

Ждать утра — значит, готовить себя к смерти.

— Запрячь тройку поповских лошадей в палубок и рвануться, — предложил Редькин. — Попу своих оставим, анафеме не предаст.

— У нас нет винтовок, нечем отстреливаться, — выслушав Редькина, ответил Алексей.

К командиру подошел Пронин, и как всегда спокойно сказал:

— У ворот трое убитых. У всех винтовки. Разреши, я сползаю.

Алексей молчал. Посылать Пронина было опасно.

— Винтовки дело хорошее, но тебя могут пристрелить. На это я согласиться не могу. А впрочем… Обожди — и пошел в дом.

— Послушай, хозяин! — сказал Алексей, разыскав попа. — Ты священник и твоя обязанность заботиться о страждущих.

Поп с недоумением и страхом смотрел на Алексея.

— Скоро ночь. У ворот лежат три человека, разыгрывается буран, сверху валит снег.

Заплывшие глазки попа скользнули к полу.

— Я только что творил молитву по убиенным.

— Но двое из них еще живы, шевелятся. Мы просим, чтобы ты принес их сюда. Понимаешь, что сами мы сделать этого не можем.

Поп насторожился. Ему не хотелось идти к лежащим за воротами солдатам. Мало ли что могут подумать колчаковцы.

— Я немощен, — сказал он, смиренно опустив голову, — и мне такая ноша не под силу.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Алексей. — Тогда вот что, сходи к ним и скажи, чтобы не стреляли. Мы пошлем своего человека, подберем раненых, положим их в палубок, и ты свезешь их туда. Но учти, если перебежишь, твоя семья ведь здесь остается.

Деваться попу было некуда, и он пошел. Через несколько минут поп вернулся и сообщил, что командир белых согласен с предложением.

Пронин перетащил во двор одного за другим двоих мертвых солдат с винтовками и патронами. Винтовку третьего привязал за конец вожжей и незаметно для белых утянул во двор. Покончив с этим, сейчас же приступили к выполнению второй части задуманной Алексеем операции. С вечера, когда только еще начинало вьюжить, было замечено, что белые по двое охраняют каждую сторону дома. Это подтвердил и ходивший к колчаковцам поп.

Запрягли двух поповских лошадей, уложили груз, четверо легли в палубок. Семен сел править. Из ворот выехали медленно и сразу же свернули в сторону, куда поп ходил «парламентарием». Когда в буране показались два белогвардейца, из палубка грянуло четыре выстрела, лошади рванулись вперед.

Через два часа, навьючив груз на спины лошадей, группа ушла в лес. Падающий снег надежно хоронил ее следы.

Потрепанный в нескольких неудачных боях полк Луганского был отведен в тыл на пополнение в небольшой чувашский городок. Луганский был назначен начальником гарнизона.

С приходом полка в городке начались пьянки. Особенно усердствовали офицеры, в том числе и сам Луганский. Среди солдат усилилось дезертирство. Это еще больше задерживало комплектование поредевших подразделений полка.

Машутка жила в маленькой комнатке при штабе. Дел у ней было совсем мало, и она часто бродила по улицам города, заходила на базар, бесцельно толкалась в гуще запрудившего площадь народа, среди которого было немало солдат.

Чтобы купить самогонки, солдатам нужны были деньги, и они сбывали на базаре все, что только можно было продать. Продавали награбленное у населения, а заодно и казенное имущество. Машутка не раз видела, как продавались уздечки, седла, новенькие шинели и сапоги. А один раз у ней на глазах два солдата привезли и за бесценок продали бричку.

— Бери, бери, не сумлевайся, — получая деньги, говорил обрадованному дешевой покупкой чувашину пьяный в распахнутой шинелишке, в стоптанных сапогах, желтозубый солдат. — Сами сделали, прямо из мастерской. Может, лошадь надо? Скажи, мигом доставим. Но чувашин от лошади отказался и, впрягшись в оглобли, повез бричку с базара.

Машутка догнала чувашина, дернула за рукав.

— Дурак! Почему лошадь не взял, ведь задаром бы отдали.

— Боюсь, — ответил ошарашенный чувашин.

— Кого? Если потребуется, они тебе командира полка украдут. Бери, не бойся.

В одно из очередных посещений базара в толпе кто-то дважды толкнул Машутку в спину. Вначале она не обратила на это внимания, но ее толкнули снова, обернувшись, она увидела рядом с собой старьевщика в лисьем треухе, в нагольном полушубке, в лаптях. Едва заметным кивком головы он звал ее за собой. Машутка двинулась за ним. Через два квартала парень свернул вправо, затем влево и, не оглядываясь, скрылся в калитке почерневшего от времени тесового забора. Машутка прошла мимо. Окольным путем дошла до штаба. И только когда стало смеркаться, осторожно постучалась в низенькую дверь избы, куда зашел старьевщик.