Шрифт:
— Буду не на жизнь, а на смерть бороться за революцию.
Постепенно Алеша потерял представление о времени. Вдруг у двери послышались шаги. Алеша торопливо встал и запахнул шинель.
Он хотел сейчас только одного — не проявить слабости и умереть как подобает революционеру-большевику.
В двери показался подпоясанный широким кушаком, в высоких сапогах, с наганом в руке седоусый человек.
— Эй, хлопче! — оглушительно закричал он. — Чего сидишь? Собирайся! Давай на улицу!
Ничего не понимая, Алеша смотрел на вошедших людей.
— Кто вы? — спросил он.
— Свои!.. Свои!.. — кричали в коридоре. — Выходи, ребята, не бойся! Красногвардейцы мы…
Алеша обхватил седоусого за шею:
— А я думал, расстреливать пришли. Меня ведь вчера к расстрелу присудили. А это вы, товарищи.
Отпустив седоусого, он стал обнимать всех стоявших в камере людей, в том числе и прижавшегося в угол надзирателя.
Глядя на Алешу, счастливого, поверившего в свое освобождение, седоусый, стукнув винтовкой о пол, сказал взволнованно:
— В Петрограде восстание. Бери винтовку. Пришла пора придушить гадину. Окончательно…
В коридорах, в открытых камерах обнимались, смеялись, пели.
Взяв у красногвардейца винтовку, Алеша вместе с Другими вышел на улицу восставшего Петрограда.
За углом какой-то человек в офицерской форме, но без погон, строил красногвардейцев и освобожденных из тюрьмы в колонну. В потрепанной фронтовой шинели, одна нога в сапоге, другая в ботинке, с перевязанной головой, он сильно хромал, припадая на больную ногу.
— Наш контуженный генерал снова армию в поход собирает.
— Как фельдмаршал: одну крепость опрокинул с ходу, дальше спешит. Быстрота и натиск чтобы….
— Гляди, гляди, как руками-то, руками-то размахивает, знать, нотацию кому-то читает, — не скрывая уважения к своему командиру, шутили стоящие рядом с Алешей красногвардейцы.
— А ты думал, зря его санитары из-под земли откопали? Знали, что наш будет.
— Наш. Больше бы таких…
Фигура офицера показалась Алеше знакомой, но он стоял далеко, а на улице все еще было темно. Трудно было разглядеть, кто этот полюбившийся красногвардейцам офицер.
В это время из-за ограды выскочил матрос. Поравнявшись с командиром, он пристукнул каблуком и подал ему пакет.
Офицер достал из кармана осколок стекла и, прикладывая его то к одному, то к другому глазу, долго читал полученное распоряжение. Потом, о чем-то переговорил с подошедшим к нему седоусым, повернулся к красногвардейцам.
— Товарищи! — зазвенел его голос в наступившей тишине. — Владимир Ильич предлагает нам немедленно идти к Зимнему дворцу. Там сейчас решается судьба революции и Советской власти.
— Он! Он! Василий Дмитриевич! — узнав, наконец, Калашникова, радостно воскликнул Алеша.
Седоусый крикнул что-то красногвардейцам, шагнув к колонне.
— Ура! На Зимний! Ура!.. — загремели красногвардейцы.
Калашников и седоусый вышли вперед. Прозвучала команда, и отряд отправился выполнять приказ Ленина.
Глава сорок девятая
Алеша считал себя счастливым от того, что находился в рядах Красной гвардии под командованием Василия Дмитриевича. Напрягая все силы, он еще долгое время был активным участником «красногвардейской атаки на капитал».
Читая письма матери с просьбой навестить ее хотя на недельку, Алеша с болью вспоминал о доме, но всегда отвечал одно и то же: «Сейчас, мама, некогда, душим гадину». И только в день подписания мира с Германией сдал винтовку и, простившись с товарищами, пошел на вокзал.
Владимир Ильич Ленин призывал народ перейти от разрушения старого к строительству нового. Приступить к организационному закреплению одержанных побед, к строительству советского народного хозяйства, и Алеша, не задумываясь ни одной минуты, ринулся на это новое, никем еще не испытанное дело. В Екатеринбурге он встретился с Маркиным. Данило Иванович работал в Ревкоме. Алешу встретил, как родного сына. От радости в этот же день потащил его в музей. Показывая громадные зубы мамонта и возбужденно размахивая жилистыми кулаками, говорил:
— Вот смотри, тысячи лет прошли. Целехоньки. Не то что козявки, к примеру. Мелочь разная. Где они? Исчезли, не найдешь. А это сила, еж тя заешь. Вот такое хозяйство строить будем. Но это потом, конечно, а сейчас другое, учет.
До зарезу нужен учет. Миллионы хозяйчиков. Где, что делается, не знаем. Мелкобуржуазная стихия. Спекулируют, наживаются, а народу от этого одна беда. — Маркин вздохнул. — Эх, Захара бы сюда. Те, что здесь, не то… Заболел, говорят, старик. Может, еще выходят. А Папахин — калека. Завалило в руднике. Вряд ли жив будет. Шапочкина совсем не слышно… Пропал. Поезжай, Алексей, домой поезжай. Там все решаться будет, внизу. Кулаки землю захватывать начали, хлеб продавать отказываются. Обуздать надо. Бедноту организовать. Устроишься — людей пришли. Оружие получите. Без этого сейчас нельзя.