Письмо застало Алексея в госпитале. Прочитав его, он задумался. Что он мог ответить матери. Сказать, что приедет домой, он не мог. Даже если бы отпустили, он все равно бы не поехал. Здесь наступает такое время, о котором он мечтал много лет. Два с лишним года назад по совету Данилы Ивановича, он ушел в армию добровольцем. Ушел, чтобы бороться против войны и царского режима. Тогда ему было семнадцать лет. Сейчас скоро двадцать. Его лоб изрезан морщинами, глаза запали. Но зато он твердо знает, что прошедшие годы тяжелой борьбы не прошли даром. Он многое увидел, многому научился, многое понял. Постоянные разговоры с солдатами убеждали его, что цель близка. Эти разговоры убедили его и в том, что он научился влиять на умы и настроения солдат. Как же мог он сейчас бросить все? Нет он этого не сделает. В письме матери написал:

Закончив писать письмо Алеша усмехнулся. «Цензура не придерется, а мать поймет его настоящий смысл».

По выздоровлении Алексей снова был отправлен в фронтовую часть и снова с головой погрузился в революционную деятельность.

В бурные дни Февральской революции Карпова командировали в армейский комитет за инструкциями. Там он встретился с братом Володи Луганского — Федором, занимавшим в комитете руководящую должность. Обрадовавшись встрече, Луганский пригласил его к себе.

Федор щеголял новеньким обмундированием, важно курил папиросы и, самодовольно улыбаясь, старался удивить собеседника красноречием. Угощая Алешу колбасой и белым хлебом, он долго расспрашивал, где и за что Алеша получил награды, как он смотрит на революцию и доволен ли своим положением.

— Вы говорите, — закручивая жидкие усы, переспрашивал Федор, — что многие солдаты правительством недовольны и войны продолжать не хотят? Но мне хотелось бы знать, какой это, примерно, процент?

— Это очень трудно определить, — раздраженный официальным тоном Федора, ответил Алеша.

— Почему же трудно, ведь сейчас солдаты говорят между собой свободно?

— Трудно оттого, что недовольство правительством и войной растет так быстро, что за ним и на тройке не поспеешь.

— Ну, ты, брат, преувеличиваешь, — отваливаясь на спинку стула и насмешливо улыбаясь, заметил Федор. — Этого не может быть. Революционное правительство не может не нравиться своему народу.

— Какое оно, черт, «революционное»? — не стерпел на-конец Алеша. — Князья там, в правительстве в этом, сидят.

— Ты прав, — согласился Федор. — Один князь в правительстве, действительно, есть. Но учти, что этот князь особенный. Он давно выступал против политики царя. А потом, Керенский в правительстве — вот что главное.

— Кто же он такой?

— Керенский — наш человек. Эсер.

— Что-то не верится, что он наш…

— Наш. Все правительство, Алеша, наше. Заживем теперь!

Алеша встал и начал прощаться.

— Что так скоро? — удивился Федор. — Успеешь еще.

Я хотел бы кое о чем поговорить с тобой.

— Извините, но я тороплюсь, — не скрывая презрения к своему собеседнику, ответил Алеша. — У нас завтра митинг.

— Митинг? — переспросил Федор. — Это хорошо. Сейчас мы должны настойчиво добиваться общего подъема духа в армии.

— Нет, мы не об этом говорить думаем, а о другом.

— О чем же?

— А о том, что раз царя нет, значит, и войны не должно быть.

Федор встал, давая этим понять, что он тоже согласен прекратить этот неудавшийся разговор. Но руки не подал.

— Война, гражданин Карпов, будет вестись до победного конца, — сказал он таким тоном, словно бы вопрос шел о деле, которое он давно решил и которое никто уже изменить не сможет. — А тебе я советую в эту кашу не лезть.

Ораторами на митинге, наверное, выступят изменники и немецкие шпионы. Не забывай, что для борьбы с ними в армии вводится смертная казнь.

— И ты, наверное, судить нас будешь? — усмехнувшись, спросил Алеша.

— Да, — надменно ответил Луганский. — Если потребуется, будем судить.

Алешу передернуло от негодования.

— Шкура продажная! — крикнул он в лицо Луганскому и захлопнул дверь.

На митинге Алешу избрали председателем. В ответ на требование командира части изменить повестку дня, иначе он запретит митинг, Алеша ответил:

— Царь тоже запрещал, а где он теперь? У нас свобода слова, и мы можем обсуждать любой вопрос. Как председатель собрания считаю митинг открытым.