Шрифт:
– Ерунда, – хмыкнул Аксён. – Ударился – и все. Стукнулся. Сейчас пойдем…
Он зажал фонарик зубами, ручка резиновая, не пластмассовая, держать удобно, свет теперь бил перед собой, Тюльку не видно.
– Теперь не шевелись.
Аксён подсунул руки под Тюльку и поднял его.
Тюлька был легким.
Глава 20
Дождь не прекращался уже восемь дней. Тюлька грустил, сидя у окна, потом ему надоело, и он, обернувшись как следует целлофаном, выскочил наружу, носиться.
Вернулся с насморком. Тогда Аксён рассказал про мокрушников. В лесу, в болоте, в самом центре болота, живут мокрушники – мертвецы, которых когда-то затянула трясина, и, ожившие через шестьдесят шесть лет, они ненавидят солнце и напускают непогоду. Если дождь идет больше шести дней, то его напустили мокрушники. И они ждут – там, в глубине дремучих логов, когда кто-нибудь осмелится сунуться в их сумрачные владения.
Ну а что они делают с теми, кто осмелился, общеизвестно, судьбе их не позавидуешь. Тюлька испугался и на улицу больше не ходил, все дожди собирал из разрозненных деталей пластикового конструктора «Суперкрепость». Аксён переждал четверг, день, когда дождь лил слишком сильно, и отправился в город. Он, как и Тюлька, обернулся полиэтиленом, надел сапоги – и на восток.
Он шагал через воду и грязь, совсем не мерз, в целлофане было даже чуть жарковато. За три километра от города его подобрал лесовоз.
Город был пуст, в дождь здесь пойти некуда, улицы отданы воде, падающим листьям и влажному шороху.
Она ждала его.
Сидела на крыльце, грызла семечки. Рядом свеча в пластиковой бутылке, горела плохо, огонек дрожал и старался погаснуть.
Каждый раз, когда он приходил, она ждала его, ну, во всяком случае, так казалось Аксёну. Вот и сейчас выскочила под дождь, прошлепала по скользким доскам, остановилась, улыбаясь.
Аксёну вдруг захотелось ее поцеловать, но он удержался, вернее, постеснялся, они некоторое время глупо стояли под водой, держась за руки и глядя друг на друга. Потом Аксён услышал, как у Ульки стучат зубы, и потащил ее на крыльцо.
Они сидели на ступенях, глядя, как ручьи собираются в речки, слушая капли по крыше, молчали. Он сидел на две ступени выше, смотрел на ее шею и думал, как это здорово – вот так сидеть и смотреть.
Показался отец Ули, Семиволков-старший, дядя Федор. Уселся рядом и принялся курить и рассказывать о медведях. В последнее время в округе появились медведи, много, словно вынырнули откуда-то. Валяют овсы, пугают фермеров и рыбаков, всяко безобразничают.
Улька сказала, что это хорошо, это значит, что природа восстанавливается, несмотря ни на что. И рассказала про то, что в их классе один мальчик видел, как медведь ночью ходит по городу и пугает. Ульяна выставила босую ногу под дождь и засмеялась.
И Аксён тоже что-то рассказал, какую-то ерунду про Тюльку. И про то, как Чугуна избила зонтом его герлфренд Руколова, да так, что даже швы пришлось накладывать.
И они вместе смеялись.
А дядя Федор сказал, что быть молодым хорошо.
А потом они пили чай. Прямо на крыльце. До самой темноты. А когда из углов поползли сумерки, в огороде вдруг заквакали лягушки, и это тоже было смешно.
Он отправился домой уже после семи, Ульяна дала ему в дорогу зонтик – и они опять посмеялись.
Дождь не усиливался и не прекращался, распространялся однородным водяным туманом, укрыться от которого было невозможно. Уже за городом Аксён свернул зонтик и шагал теперь так, быстрее получалось, все равно промок, только на спине остался приятный островок сухости.
Добрался до Неходи. В ботинках хлюпало, вода концентрировалась на штанинах и стекала, теплая, но все равно неприятно. Неходь лежала в бледно-коричневой мгле, тут всегда было так, ни дождь, ни вечер в этом не были виноваты, получалось так от опилок, гималаями возвышавшимися вокруг. Когда-то в Неходи процветал деревообрабатывающий комбинат, состоящий из нескольких лесопилок и погрузочного дока, лес свозили со всей округи, разделывали и грузили в вагоны. Постепенно вокруг комбината росли опилочные горы. Их отгребали в стороны, жгли в котельной, засыпали в болота, но меньше не становилось, и со временем Неходь оказалась окружена настоящими опилочными терриконами.
Потом комбинат разорился, а опилки остались. Их все время кто-то собирался купить – то японцы, то финны, то австрийцы, но цены скряжистые капиталисты не давали, и горы продолжали гнить, наполняя воздух странными запахами и загадочным розовым сиянием. По слухам, это сияние вкупе со сладким воздухом неблагоприятно воздействовало на сознание, поэтому в Неходи жили немногие – смотритель разъезда с немногочисленной семьей, участковый Савельев с семьей обширной и старый сторож стратегического паровозного резерва – другой местной достопримечательности.