Может быть, в этой истории сыграла роль едва проскользнувшая поспешность, с какой канадец предъявил документы, хотя никто его об этом не просил. Может быть, чуть-чуть больше, ну, просто на самую капельку больше меры он проклинал мировой капитал. Может, выдал его только на мгновение опущенный взгляд, когда восторгался Советским Союзом. А возможно, всё это вместе и ещё десяток таких же едва уловимых черточек и помогли увидеть душу человека.

Не эта ли способность ощутить, увидеть почти невидимое, увидеть не присматриваясь и есть чутье?

Одновременно с нами в Сингапуре было еще два советских судна. Мы ходили друг к другу в гости. Пришел к нам и Григорий Фоменко, которого особенно тепло у нас встретили. А потом я узнал его историю. Высокий, сильный, словно рожденный для моря, он двенадцать лет плавал в тропические страны, ходил в далекие, чужие края.

Он любил морскую жизнь, гордился своим званием моряка дальнего плавания, и в голову ему не приходила мысль работать на суше. Но случилась беда.

Судно подходило к сирийским берегам. Затих шторм, и только мертвая зыбь напоминала о только что бушевавшей стихии.

На рейде сирийского порта Баниас плавно и предательски качала зыбь тяжело груженный танкер. Здесь на рейде его и собирались разгружать. Предстояло ошвартоваться у бочек, привязаться к этим бочкам, прыгающим, как мячи. Когда судно падает вниз, бочка летит вверх. Надо уловить наиболее удобный момент. Надо знать, когда бросить якорь.

И вот он отдан.

— Принять носовой бридель! — звучит команда.

Это самая ответственная минута. Если упустить бридель, судно развернется под силой течения, и придется всё начинать сначала.

Привычным рывком Григорий Фоменко начал заламывать бридель на кнехте, но в то же мгновение волна швырнула вверх судно, стальной бридель натянулся, капканом схватил, прижал к стальному кнехту кисть руки.

Прижал и отпустил. Только на секунду прижал и отпустил, а нет больше матроса Григория Фоменко. Он остался таким же сильным, как был, да только не матросом. Нечего делать на море матросу с поврежденными пальцами.

В больнице Григорий страдал. Не от боли. Оттого, что нет больше для него моря. Осталась пенсия и тихая работа на берегу.

И самая большая трагедия Фоменко была не в том, что он повредил руку, а в вынужденном уходе с моря.

Так сказали врачи, так думал Григорий, так думали все. Фомин не утешал моряка, не подбадривал. Утешения в подобных обстоятельствах всегда бывают жалки. Фомин действовал.

Когда Григорий вышел из больницы, его вызвали в отдел кадров. Идя туда, Григорий думал, что ему предложат освоить новую профессию на берегу и ему было безразлично, чему учиться и кем быть. Он страдал, как человек, лишившийся самого дорогого в жизни.

В отделе кадров ему сказали:

— Экипаж вашего судна просит прислать вас к ним в качестве ученика радиста. Согласны?

Ответить Григорий не мог. От волнения.

Чем измерить человеческое счастье? И как разобраться в том, что произошло?

Человек получил увечье. Ему дали пенсию, списали с судна и на его место взяли другого. Казалось бы, такой ход событий вполне естествен. Ничего не поделаешь — несчастный случай. Не вмешайся в это дело Фомин, так бы, очевидно, всё и произошло. И, кроме физической травмы, на всю жизнь осталась бы травма душевная у человека, полюбившего море и вынужденного расстаться с ним.

Я видел моряков, которые раньше времени возвращались из отпуска, потому что невмоготу становилась разлука с морем. Я видел моряков, которые ушли на пенсию, но изо дня в день долгими часами смотрят с Приморского бульвара, как уходят корабли, и такая невыразимая грусть в их глазах, какая бывает, наверно, у человека, глядящего, как уходит от него любимая женщина.

Но те, что собираются на Приморском бульваре, хоть отслужили своё. А как же молодому и сильному расстаться с морем? Ведь сами моряки о своей любви к морю чаще всего молчат, молчат как о чем-то очень интимном, личном, как и должно молчать о своей любви. Вот эти-то глубоко спрятанные человеческие чувства и учитывал Фомин, когда думал, как помочь человеку.

Григорий Фоменко снова ходит в дальние плавания. Теперь уже в качестве радиста. Заслуга в том и начальника радиостанции Валентина Семеновича Леха, давшего Григорию новую профессию, и всего коллектива, горячо поддержавшего товарища.

И ещё одну интересную историю я узнал в Сингапуре. Мешки с цементом были уже выбраны из трюмов, и оставалась только цементная пыль. Это неизбежное зло: при погрузке и разгрузке некоторые мешки рвутся, пробивается цемент и сквозь швы.

Мешки разгружали малайцы, сингалезцы, индусы. Пыль собирали малайские женщины. Женщинам платят меньше, это легкая работа.