– Вот здесь ты точно не прав! – решительно возразила Наташа.

– Это почему? И кого ты защищаешь? Человека, который состоял в интимной близости с родной сестрой жены?

– Что?!

– А то! Пушкин, дорогая Наташенька, трахался с Александрой Гончаровой, которая еще с молодости была девицей весьма доступной. Более того, в разговорах с друзьями он даже признавался, что ревновал не столько жену к Дантесу, сколько Александрину к офицерам. Историю надо читать!

– Так-так! На сегодня споров хватит! – отрезвил их режиссер, громко хлопнув в ладоши.

– Это уже не споры! Это самая настоящая клевета! – раскипятилась Наташа, словно бы Олег оклеветал не давно почивших персонажей, а ее собственных родственников.

– К сожалению, здесь я вынужден с вами не согласиться, – покачал головой Воронцов. – То, что заявил виконт д’Аршиак, – тут он кивнул на насупившегося Олега, – это не клевета. Александрина была последней любовью поэта, заслуживающей самого почтительного упоминания. Ее любовь к Пушкину была настолько сильна и, как бы это поточнее выразиться… действенна, что Пушкину стоило бы жениться именно на ней, а не на ветреной Натали. Ведь именно Александрина, или Азя, как ее звали в семье, не ждала от любимого человека никаких мадригалов, зато старалась всячески облегчить ему жизнь. Именно с ней, причем в самую трагическую для себя пору, Пушкин обсуждал свои тайные горести и просил совета. Именно Азя, а не Натали, сумела облегчить поэту самые бурные переживания тридцать седьмого года. При этом ведь и она страдала ничуть не меньше поэта! Короче говоря, мои дорогие, именно Александрина была той самой «мадонной», которую следовало боготворить. А где есть любовь и благоговение, там слово «секс» неуместно. Они любили друг друга и состояли в интимной связи – вот как об этом надо говорить!

– Неужели все это правда? – тихо спросила Наташа.

– Именно это и является малоизвестной правдой о человеке, чья жизнь кажется столь хрестоматийной, – наставительно заметил режиссер, поправляя свою неизменную красную бабочку. – Кроме того, если вы хотите получить ответ на вопрос: отчего Пушкин не увез семью из тогдашней столицы? – задайте себе другой и основательно над ним поразмыслите. Итак, почему в ответ на желание Пушкина, которое он постоянно изъявлял, – спокойно жить в деревне, вдали от царя, света и светских щеголей, Nathalie столь же постоянно отвечала упорным отказом?

Возникла непродолжительная пауза. Актеры недоуменно переглядывались, а режиссер, так и не получив ответа, решительно хлопнул в ладоши:

– Так-с, а теперь репетируем приход отца Петра.

– Подождите, – заторопилась Наташа, чье любопытство так и не было удовлетворено до конца, – но я, кажется, догадываюсь, почему Наталья Николаевна так упорно хотела остаться в Петербурге. Именно ей, как никому другому, было известно, что Пушкин – прекрасный стрелок и заядлый дуэлянт, готовый драться из-за любого пустяка. Кроме того, она думала, что эта дуэль будет первой в жизни Дантеса. И хотя я не очень в этом уверена, но мне почему-то кажется, что она могла спровоцировать ссору между ним и Пушкиным, чтобы раз и навсегда избавиться от надоевшего и чересчур навязчивого ухажера.

– И тем самым сделать глубоко несчастной свою старшую сестру, которая была за ним замужем и горячо его любила, – невесело усмехнулся Воронцов. – Что-то вы слишком перемудрили, милая барышня. Короче говоря, – и тут он придал своему голосу ту суровую диктаторскую интонацию, которой злоупотребляли многие великие режиссеры, – немедленно прекращаем балаган и возвращаемся к репетиции!

Андрей и Олег, который продолжал что-то бубнить себе под нос, направились менять декорации, а Никита неожиданно тронул за плечо маргинального священника:

– А я ведь вас узнал! Вы – Эдуард Васильевич Донцов, драматический актер из Москвы.

– Ошибаетесь, – глухо буркнул тот. – Меня зовут совсем иначе, и я вообще не актер!

– А кто же вы?

– Дилетант-любитель.

С этими словами он направился к сцене, сопровождаемый недоуменным взглядом Никиты. При этом сам Никита упорно не замечал многочисленных, бросаемых на него исподтишка взоров Евгении, которая то ли пыталась с ним заигрывать, то ли преследовала какие-то иные цели…

Санкт-Петербург, Невский проспект, 1837 год

Всю ночь бушевала метель, поэтому к утру главный подъезд голландского посольства оказался завален снегом. За одним днем светских интриг следовал другой, и так продолжалось долгие месяцы, о которых у барона Геккерена остались самые тяжелые воспоминания. За последнюю осень и зиму он немало всего испытал, но теперь ему казалось, что все пережитое кануло куда-то в безвозвратную вечность, подобно морским волнам под полуночным черным небом: пусть они еще набегают, но все вокруг окутано мраком, и поэтому нельзя разглядеть их очертаний и проследить, где начинают вздыматься их гребни и куда они низвергаются вслед за тем.

Барон сидел в своем кабинете за письменным столом, накинув на плечи шерстяной плед, и перечитывал письмо, написанное им по-французски:

«Милостивый Государь! Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обращаюсь к виконту д’Аршиаку, который вручит вам настоящее письмо, с просьбою выяснить, точно ли письмо, на которое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени переходит всякие границы возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности послания. Вы, по-видимому, забыли, Милостивый Государь, что вы же сами отказались от вызова, который сделали барону Жоржу Геккерену и который был им принят. Доказательство того, что я здесь утверждаю, существует, оно написано собственно вашею рукою и находится в руках секундантов. Мне остается только предуведомить вас, что виконт д’Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккереном, и предупредить вас, что встреча не терпит никакой отсрочки. Я сумею позже, Милостивый Государь, научить вас уважению к званию, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может. Остаюсь, Милостивый Государь, Ваш покорнейший слуга, барон Геккерен».