— Камилла, это глупо. Ты же взрослая девочка и должна понимать, что таким образом вопрос не решится.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что забастовка уже давно не самый лучший метод борьбы за свои права.

— Я не собираюсь устраивать забастовку. Я просто ухожу.

— А что это, как не забастовка? Рабочие с фабрики, знаешь ли, тоже просто уходят.

— Я не рабочая на фабрике. И я не собираюсь выдвигать какие-то требования. Я ухожу от тебя, и тебе нужно с этим смириться.

Камилла отвернулась от Эрскина и вновь принялась смотреть в окно. На улицу высыпала детвора. Мальчишки принялись играть в снежки.

Как хорошо, что я тогда не забеременела. Что бы я сейчас делала с ребенком на руках? — подумала Камилла.

— Ты не рабочая, ты моя жена. Так что, будь добра, сиди дома. Ты — элемент престижа. Примерно как дорогая мебель. Вот только у тебя немного больше функций. На тебе лежит ответственность за мой дом.

— На мне лежит ответственность только за мое будущее. И еще за будущее моих родителей. И я думаю, что мне лучше провести рождественские дни с ними. Разве тебе есть что возразить? Я демонстрирую образец дочерней любви и привязанности.

— Твоя ирония, моя дорогая, совершенно неуместна. Ты не будешь жить с родителями, и точка. Подумать только! От меня жена сбежала к родителям!

— Тебя всегда больше всего на свете волновало, что о тебе скажут окружающие! Мое мнение, мнение моего отца тебе были безразличны.

— Да, меня действительно очень это волнует. Мне не безразлично, какова моя репутация, это ведь тоже капитал. Поэтому я бы настоятельно просил тебя сидеть дома. Ты же не хочешь, чтобы я испортил праздник старикам известием о том, что выдача пособий имени Эрскина Стюарта прекратилась?

— Как ты смеешь! Если бы не мой отец, у тебя бы сейчас ничего не было!

— Но у меня есть все! И поэтому я буду решать, что и как ты будешь делать. И если я сказал тебе, что ты сидишь дома, значит, ты сидишь дома. Это даже не обсуждается. Камилла, ты меня поняла?

Она молчала.

— Будь добра отвечать, когда я тебя спрашиваю!

— Не повышай на меня голос, — тихо сказала Камилла. — Может быть, я дура, и это подтверждается тем фактом, что я вышла за тебя замуж, но уж во всяком случае не глухая.

— Не может не радовать, — прокомментировал Эрскин.

— Твоя ирония неуместна! — парировала Камилла.

— Мило. Значит, так: ты сейчас же выбрасываешь из головы эту глупость о переселении. Моя жена должна быть дома, со мной. И точка.

— Ты не можешь заставить меня не думать о том, как выбраться из этой западни! Пусть ты меня запер, но запереть мои мысли и чувства ты не можешь!

— Да, не могу. Но помни, детка, ты в моих руках. Ты моя жена и принадлежишь мне. И еще, должен тебе сказать, что в нашей сложной ситуации есть только один выход: кто-то сдает свои позиции.

— Почему бы тебе не уступить даме?

— Я плохо воспитан.

— Да, это я давно заметила. За пять лет я несколько раз имела удовольствие видеть подтверждение этого факта.

Эрскин неожиданно грубо схватил ее за плечи и несколько раз встряхнул. Голова Камиллы качалась из стороны в сторону, словно у тряпичной куклы.

— Ты никогда не будешь грубить мне. Я твой муж и имею право на достойное обращение. Запомнила?

— Да! — ответила Камилла, с вызовом глядя на него. — Я запомнила. Только я запомнила и другое. То, что ты применил ко мне силу. Еще ни один человек не смел так поступить. Ни один. Я никогда не забуду этих синяков. И не прощу тебе.

— Мне не нужно твое прощение, дорогая.

Эрскин развернулся и пошел к двери. Не оборачиваясь, он небрежно бросил Камилле:

— Мы сегодня ужинаем у твоих родителей. Будь готова к семи часам. И я надеюсь, что тебе хватит ума не сидеть с кислой миной весь вечер. Не стоит волновать их.

— Какая забота! Очень мило с твоей стороны. Думаю, родители оценят, — ядовито сказала Камилла.

Эрскин повернулся, и она поняла, что на этот раз действительно перегнула палку. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. Камилла невольно попятилась. Она почувствовала, что упирается спиной в подоконник. Дальше отступать было некуда.

— Я тебя предупреждал, чтобы ты мне не хамила? — вкрадчиво спросил Эрскин.

Камилла вскинула подбородок. Она старалась, чтобы ее взгляд выражал решимость, которой у нее вовсе не было. Сейчас она по-настоящему боялась своего мужа. От напряжения у Камиллы закружилась голова. Тяжелый взгляд Эрскина давил на нее, в горле застрял крик. Камилла чувствовала себя птичкой, загипнотизированной огромным удавом. Вот сейчас он подползет ближе и проглотит ее. Только не поддаваться панике! Надо держать себя в руках и не позволять Эрскину запугивать ее.