– А почему все эти влиятельные люди поддерживают вашу клинику? – Я ничего не понимаю и пытаюсь выкопать любой, самый маленький, кусочек информации, который может пролить свет на деятельность Андрея.

– Потому что мы лечим их детей. – Кажется, мой вопрос поставил ее в тупик. Доктор Андерсон смотрит на часы. – Мне действительно пора идти.

– Еще буквально несколько минут, – протестую я, все еще подозревая, что в связях Андрея может крыться ниточка. – Вы когда-нибудь общаетесь напрямую с кем-то из этих влиятельных людей?

– Практически никогда. Я тут бываю наездами.

– Так кто ведет все внешние дела теперь, когда Андрея нет?

– Владимир. Он возглавил это дело, когда Андрей уехал.

Я снова смотрю в сторону стойки; меня одолевают сомнения. Владимир болтает с барменом, армейская куртка брошена на табурет. Свитер с воротником «хомут» туго обтягивает его торс, подчеркивая ширину плеч. Нет никакой логики в том, что Андрей препоручил такому здоровяку представлять клинику в среде московской деловой и политической элиты.

– Владимир не похож на администратора.

– Они с Андреем знали друг друга еще до клиники, – ровным тоном сообщает Эмили. – Андрей не посвящал меня в детали, а я решила не задавать вопросов. Иначе я не могла бы участвовать в работе клиники.

– Что вы хотите сказать?

– Питер, это Москва. Здесь все очень неоднозначно. Я заключила с Андреем соглашение: я занимаюсь медициной, а он устраивает все остальное.

Значит, Андрей был замешан в каких-то сомнительных делах. А Эмили либо не знает всех деталей, либо не хочет открыть их мне. Я мрачно проглатываю остатки кофе и снова смотрю на Владимира. Возможно, у них с Андреем произошла размолвка в этом их «другом бизнесе». Мне очень нужно поговорить с Владимиром, но он не похож на разговорчивого человека. Я снова смотрю на Эмили. Но даже если отвлечься от Владимира, я однозначно упускаю еще что-то чрезвычайно важное.

– Андрей мог уделить свое время и деньги огромному количеству сторон жизни, почему же он выбрал СПИД и туберкулез?

– Его это беспокоило.

– В мире существует масса всего, что может вызывать беспокойство. – В моем мозгу начинает формироваться догадка, но я никак не могу поймать ее. Дмитрий усмехнулся, когда заявил, что я запутался, его явно позабавило мое невежество. Невежество в чем?

Эмили снимает очки, закрывает глаза и массирует красные пятнышки возле носа.

– Задайте вопрос прямо, – устало требует она.

Я наконец ловлю ускользающую мысль и от изумления теряю дар речи. Как такое могло случиться, что я ни разу даже не заподозрил, что Андрей, возможно, гей? Эмили видит удивление на моем лице и вздыхает. Она достает из кармана карандаш и пишет что-то на салфетке.

– Номер моего мобильного. Если предположить, что мне удастся связаться с кем-то, кто может вам помочь, как они смогут связаться с вами?

Я беру ее ручку онемевшими пальцами и быстро записываю свой телефон и имя на другой салфетке.

– Разве нельзя сказать мне, что происходит? – Я уже достаточно пришел в себя, чтобы совершить последнюю попытку. – Где сейчас Андрей и почему он исчез?

– Я ведь вам уже говорила. – Эмили встает из-за столика. – Мне ничего не известно. Максимум, что я могу сделать, – это замолвить кое-кому словечко за вас.

Она уходит и даже не оборачивается.

Уже на улице я застегиваю пальто и никак не могу прийти в себя от изумления. Солнце уже село, несмотря на то что сейчас только начало пятого, и ветер усиливается. Высоко над головой тускло светят трехглавые фонари, и их свет, отражаясь от медленно кружащихся снежинок, придает им легкое розоватое свечение. Я должен радоваться, что Эмили согласилась передать сообщение Андрею, но я так же далек от разгадки, как и раньше.

За годы нашего знакомства Андрей сменил достаточно большое количество девушек, концентрируясь в основном на стройных европейских пятикурсницах, пишущих непонятные трактаты на политические темы. В результате я стал называть их всех «Гизела», в честь изучающей историю белобрысой феминистки-немки, которую Андрей пару лет назад притащил на званый обед в Нью-Йорке. Когда обед был в самом разгаре, Гизела выудила книжку из рюкзака, спустила блузку так, что голые груди вывалились наружу, и во всеуслышание предложила соседям по столу продолжить беседу с ее титьками, а она пока дочитает то, что не успела. Однажды я спросил Андрея, почему он никак не остепенится (меня поражали эти его периодические отношения), а он ответил, что просто не может себе представить семейную жизнь с теми девушками, которых он считал достаточно интересными, чтобы встречаться. Я тогда рассмеялся, удивляясь, что желание обзавестись семьей не оказалось сильнее такой мелочи, но согласился с его мнением по поводу Гизел.

Ледяной порыв ветра пробирается мне под пальто, и пот, проступивший на моей коже от избытка кофеина, мгновенно испаряется, а с ним, похоже, и мои иллюзии. Андрей лгал мне о себе. На смену недоумению – как же я об этом не догадался? – приходят другие тревожные мысли. Катя знает? А Дженна? И почему Андрей считал, что лучше держать меня в неведении? Однако в эту минуту превалирующим чувством оказывается чувство одиночества.

Я поднимаю воротник, чтобы укрыться от ветра, и торопливо иду через Лубянскую площадь к ГУМу, старому советскому универмагу. Туристическая карта, которой я пользовался вчера вечером, рекомендует посетить ГУМ, если вам нужно что-нибудь купить. А мне нужно укутаться в еще один слой теплой одежды, если я не хочу умереть от переохлаждения.