— Ну, вот видишь! — обрадовался Максим. — Своими-то силами не справитесь.

— В общем, так, — стряхнул задумчивость Куперман. — Мне нужно время. Посовещаться.

— Это сколько? — встревожился Максим.

— Неделю как минимум. Надо все обсудить, взвесить… Оставь свой телефон. Я сам с тобой свяжусь.

— А интервью?

— Давай так. Если мы согласимся, ты так и так приедешь. А если мы откажемся, ты приедешь просто ради интервью.

— Идет, — кивнул Максим и быстро начеркал на сигаретной пачке свой номер телефона. — Буду ждать звонка. Если да, мы приедем.

— Опять «мы», — поморщился Куперман.

— Ну слушай, я же не руковожу этим проектом. Надо мной люди… точнее, человек… он это… помощник президента по культурным вопросам.

— Ты ему доверяешь?

— Да, — кивнул Максим, понимая, что честность со всеми ее тонкостями и рефлексиями будет здесь неуместна.

— Эх, Максим, — поддавшись невесть откуда взявшейся ностальгии, сказал Куперман. — А помнишь, как мы ездили на Валдай, а? Гитары, горы, костер, лес, ночь…

— Да, — односложно ответил Максим, хотя никогда не был на Валдае и терпеть не мог всю эту турпоходную романтику. Что самое интересное, он сильно сомневался, что и Куперман куда-то ездил. С Семеном они познакомились на выставке художника Мякишева, которого Куперман обругал именно за пейзажи, сказав, что природа — худшее, что создала природа. Этот афористический бред Максим запомнил на всю жизнь.

— Здесь в лагере я часто думал о Зойке, — сказал Куперман куда то в пустоту. — Или Зинке…

«Какой Зинке? Какой Зойке?» — мысленно заметался Максим, испугавшись, что Куперман тоже рехнулся.

— Нет, — уверенно сказал Куперман и поковырял мизинцем в ухе. — Зинка. Точно. И чего она нашла в Климове?

Тут Максим вспомнил, что, действительно, был в их студенческой компании такой лингвист-структуралист Климов, и у него была девушка по имени Зина. У Зины была внушительных размеров грудь (или, по чьему то остроумному определению, «запоминающаяся грудь»). Никаких других талантов за ней не водилось. И чего ее Куперман вдруг вспомнил?

Максим не стал спрашивать. Да он бы и не успел, потому что Куперман неожиданно кивнул ему на прощание и стремительно скрылся на территории лагеря. Бородатые охранники молча проводили Максима на выход.

После беседы с Куперманом у Максима так разболелась голова, что он вышел к Зонцу, слегка покачиваясь.

— Ну что? — спросил тот, заметно волнуясь.

— А хер их знает… Меня внутрь-то не пустили… Мы, говорит, последние из могикан, свидетели чего-то там…

— Чего?

— Истории. Истории они, понимаешь, свидетели.

— Мда-а? — хмыкнул Зонц. — А кто не свидетель-то? Все свидетели. Ладно, садитесь в машину. По дороге расскажете.

Максим покорно вскарабкался на сиденье и закурил.

В машине, как ни странно, голову слегка отпустило, хотя внутри что-то продолжало жужжать — какой-то надоедливый зуммер.

— А что еще говорил Куперман? — спросил Зонц, заводя мотор. — Сколько их там?

— Говорит, человек тридцать.

— Всего? Это хорошо. Это компактно.

— Еще плел про тюремную жизнь, про то, как он своими руками кого-то там хоронил, про творческие души, растоптанные советской системой. Разве что рубаху на себе не рвал.

— Ну а что с музеем-то?

— Сказал, что подумает.

— Серьезно?! — обрадовался Зонц.

— Неделю просил дать.

— Ну спасибо. Вот это хорошая новость. Я в вас не ошибся.

— Послушайте, — перебил возбужденного Зонца Максим, — я все-таки до конца не понял, что их там держит.

— Вас это сильно волнует?

— Вообще-то да. Люблю, знаете ли, ясность.

— Ясность или правду?

— А что, обязательно их противопоставлять? — раздраженно заметил Максим.

— Ладно, простите, — усмехнулся Зонц. — Но я действительно не очень знаю, в чем там дело. Меня лично больше волнует, согласятся ли они на наше предложение. А что там у них в голове…

— Жаль, что меня внутрь не пустили. Интересно было бы глянуть…

— С виду укрепления, конечно, суровые. Пока вы там сидели, я прошелся вдоль заборчика. Каждые двести метров вышка.