— Да кому ты на хер нужен? — хмыкнул Авдеев и рыгнул.

— Сионизм не пройдет! — выкрикнул критик Миркин. — Русский не продаст свою совесть за деньги мировой закулисы.

— А ты, я вижу, тут самый русский, — снова хмыкнул Авдеев.

— Уж порусее некоторых пьяных рож, — огрызнулся Миркин, но на всякий случай отступил назад.

— На танке еще таранили, — прорычал бас, явно принадлежащий скульптору Горскому.

— На танке, — усмехнулся Куперман. — Ты где-нибудь тут танк видел?

— Ты же спросил про Берлинскую стену, а не про эту, — разозлился Горский.

— Перелетали, кажется, — пискнул кто-то в толпе.

— Вот ты и полетишь, — буркнул Куперман, не обернувшись.

Пискнувший смущенно замолчал.

— А может, проломить ее чем-нибудь? — снова встрял Горский.

— Чем? Молотком? Или головой своей, может?

— Слушайте, — возник Тисецкий. — А что если положить всю эту шайку-лейку и айда на волю? Тут всего-то майор, лейтенант, ну охрана еще.

Куперман поморщился.

— Мало того, что за побег всех по лагерям рассадят, так еще и убийство с отягчающими припаяют. Нет, тут мы застряли хорошо… Надолго.

— А н-не хотят ли н-нас тут просто ум-морить? — снова встрял испуганный голос Зуева.

— Чем это? — хмыкнул Куперман. — Дефицитными товарами и свободой творчества?

— Да не, — выступил из толпы невысокий мужчина. Это был Вешенцев. — Тут же завод химотходов. Радиация и все такое.

— А маскарад зачем тогда?

— Ха! Для отвода глаз, ясен корень! Вроде острова дураков. Помните, в «Пиноккио»? Там собирали непослушных детей, давали им кататься на карусели, мороженое-пирожное. А они тупели и в ослов превращались.

— Некоторым из присутствующих и карусель не нужна, — хмыкнул Кручинин, как будто намекая на кого-то конкретного.

— Не, а что-то в этом есть, — сказал Авдеев. — Только, бля, в «Пиноккио» детей вроде заманивали. А нас-то никто не заманивал, нас силком.

— Почему это? — возмутился Вешенцев. — Заманивали! Заманили рейсом Москва-Мюнхен.

— Не, ну а зачем нас умерщвлять? Тем более с такими затратами.

— Да и кому мы нужны? — снова пискнул кто-то из темноты.

— Как зачем? — не сдавался Вешенцев. — Чтоб шито-крыто. Мы тут все диссиденты-интеллигенты. Нас — чпок, и движение диссидентов обезглавлено.

— Скажешь тоже, обезглавлено, — хмыкнул Авдеев. — А техническая интеллигенция?

— А их в свой Привольск, — продолжил развивать свою теорию Вешенцев. — Физиков в физический. Химиков в химический.

— Ботаников в ботанический, — мрачно съюморил кто-то, и в толпе засмеялись.

— Да че вы ржете? — разозлился Вешенцев. — Точно ослы. Иа-иа! И потом, как знать? Может, нас помари-нуют, мы тут все лучевой болезнью от этих химотходов заболеем, и нас выпустят. Мы и помрем на воле. Тихо, мирно.

— А охрана тоже помрет? И гэбисты?

— А может, они молоко пьют.

— Ну и ты пей, кто тебе мешает?

Вешенцев смутился и замолчал. Где-то теория дала трещину.

— А я думаю, — сказал Тисецкий, — товарищ в чем-то прав.

— Меня Андрей зовут, — хмуро заметил Вешенцев, которого покоробило казенно-советское «товарищ» в данных обстоятельствах.

— Товарищ Андрей в чем-то прав, — «поправился» Тисецкий. — Сначала пряники да пышки, а потом синяки да шишки.

— В каком это смысле? — спросил Куперман.

— В таком. Лагерь тут будет. Привезут охрану, установят вышки и мало-помалу тут настоящий ГУЛАГ будет. Просто еще не успели оформить. Будет паек, бараки, и пойдем лес валить.

— А чего его валить? Не тайга же.

— А ты откуда знаешь, тайга тут или не тайга?

— Так мошкары нет.

— Ну, значит, какой-нибудь Днепрогэс строить.

— Значит, думаешь, будут гайки закручивать? — спросил Горский.

— Не сразу. Потихоньку. Этим у нас всегда все заканчивается. Сначала землю — крестьянам, а потом бац