Волосы разметались по подушке. Щеки раскраснелись.

«Как маленькая девочка», – подумал Максимов и нежно поцеловал припухшие губы.

День обещал быть солнечным. Розоватые лучи бросали отблеск на острые каменные башни за окном. Максимов чувствовал себя как во сне – словно он оказался посреди декораций на сцене Большого театра и сейчас зазвучит мелодия «Рассвет над Москвой-рекой». Кристина жила на двадцатом этаже сталинской высотки на Котельнической набережной. От вида на реку и шпилей остроконечных башен перехватывало дыхание.

– Это твоя квартира? – спросил Максимов.

– Моя и отца, но он бывает здесь редко. Я тебе говорила.

– Он что, большой начальник?

– Он мечтал стать большим человеком, но ничего не получилось. Способностей много, не хватило главного.

– А что ты считаешь главным?

– Это не объяснишь. Нужно быть мужиком, воином, не считаться ни с кем и ни с чем, ничего не бояться. Вот в тебе это чувствуется.

– Странно, – удивился Максимов. – А я-то наивно считал себя человеком политкорректным, воспитанным.

– Это только оболочка. Ты жесткий, даже жестокий. Просто тебя еще не разозлили. – Кристина гибко, как кошка, встала с кровати, откинула назад волосы и, слегка покачиваясь, вышла. Дверь была покрашена белой краской, ручка – образец «стиля Советской империи».

Через несколько минут Кристина вернулась посвежевшая. Матовая кожа, никакой косметики. Она еще походила на задорную, совсем юную девчонку.

– Да, я не ответила. Эта квартира досталась нам от деда. Вот он был большим начальником – сталинским наркомом.

– Это многое объясняет, – заметил Максимов, не вставая с кровати.

Он пригрелся в этой уютной квартире – Москва с ее нервотрепкой, непонятками и неразрешимыми проблемами осталась где-то далеко внизу, в другом времени.

– Что объясняет?

– Твой характер! – крикнул Максимов, одним прыжком вскочил с кровати и обнял девушку.

Жан Фурнье только что позавтракал.

Вместо обычных круассанов с вареньем он охотно полакомился блинчиками со свежей густой сметаной и пирожками с малиной.

– Delicieuх [2] , – промурлыкал Фурнье и с в знак благодарности кивнул Рюмину.

Они сидели в просторной гостиной поместья Рюмина под Звенигородом и мирно смотрели новости по российскому телевидению. Для обсуждения дел, ради которых Фурнье и прилетел в Москву по вызову Валентина Борисовича, время еще не пришло. Было невыразимо приятно сидеть в светлой, заполненной солнцем комнате. Через витражи высоких – в два этажа – окон виднелись силуэты сосен, запорошенных снегом. Потрескивали дрова в камине, устремленном вверх и похожем на распятие.

«Как в соборе, – подумал Фурнье. – Не хватает только органа и музыки Баха».

На экране премьер-министр, в возрасте, но подтянутый и нарочито сердитый, заходил в обычный продуктовый магазин.

– О чем сюжет? – спросил Фурнье.

– Инфляция бьет все рекорды, особенно возросли цены на продукты питания.

– Да-да, это глобальная проблема! Скоро человечество будет голодать.

– Что это? – спросил премьер, показывая на ценники. Лицо исказилось от удивления и негодования.

– Цены на продукты.

– Я не об этом спрашиваю. Кто это делает? – возмутился премьер.

– Хозяин.

На бедную продавщицу было жалко смотреть.

Она уже пожалела о своей откровенности: «Эх, дура, нужно было молчать – теперь уволят».

Услышав магическое слово «хозяин», глава правительства не нашелся что ответить, удивленно замолчал и вышел из магазина.

«Хозяин» ассоциировался у него только с одним человеком.

– Ха-ха, ваш премьер не знает, что в стране выросли цены, – съязвил Фурнье.

– Знает, конечно. Может, не в полном объеме, но знает.

– Не понимаю. Что значит «не в полном объеме»? Это же конкретные величины. Или он знает, или нет. Странно, – не унимался Фурнье, проявляя вредность характера, столь характерную для французов. – А кто такой «Хозяин»?

Рюмин от неожиданности закашлялся.

– Владелец магазина.

– А почему премьер-министр испугался?

– Он не испугался. Он просто задумался. Ну, понимаешь, Жан, под словом «Хозяин» у нас понимают еще главу государства и вообще лидера, который все решает.