— Вставай, — сказал Джон, — и побыстрее. Мистер Эдвард хочет тебе кое-что сказать.

Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом со мной, пока я одевался, и под конец, не выдержав, фыркнул и принялся завязывать на мне галстук, с которым я с непривычки никак не мог справиться.

— И откуда ты такой взялся? Не иначе, из воровского притона, или ещё хуже, — ворчал он, тряся меня за воротник.

Мне очень захотелось взять его самого за галстук и затянуть потуже, но я скрипнул зубами и сдержался. У меня ещё будет масса времени прищемить хвост этой шавке.

Джон провёл меня в солнечную комнату, где я накануне испугал горничную. Мистер Эр сидел за маленьким столиком, накрытым к завтраку. В глубине комнаты та же самая служанка варила кофе.

— Я принял решение насчёт твоих обязанностей, Хитклиф. Хочешь послушать?

Я пожал плечами. Какая разница, хочу я или нет; он будет говорить всё, что взбредёт ему в голову. Обращаясь к слушателям, получающим у него жалованье, он с лучезарной улыбкой продолжал:

— Двадцать три часа в сутки ты должен шататься вокруг дома и конюшни, как монах, повредившийся в уме; ты будешь портить все предметы и вещи, а всякую живность пинать сапогами. Тебе придётся скакать на моих лучших лошадях, пока они не решат, что на них вскочил сам дьявол; ты будешь хватать своими лапами мои лучшие книги, пока у них не начнут трещать переплёты от твоих занятий; ты будешь пугать кошек, мучить собак — словом причинять всем обитателям дома максимум возможных неприятностей. Это понятно?

Я кивнул. Конечно, я понимал, что он издевается надо мной, но мне хотелось послушать, что он ещё скажет. Это было только вступление.

— Отлично. Чтобы получить список пакостей, которые тебе предстоит сделать за день, ты должен каждое утро приходить в эту комнату; ты найдёшь меня стоящим в центре золотой пентаграммы, которая защитит меня от твоих злых чар и поставит их мне на службу.

— Для этого она должна быть сделана из чистого золота, — буркнул я.

— Прекрасно! Правильность выбранной мною стратегии подтверждается. Вызвав тебя, я произнесу заклинания, которые заставят тебя сразу же приступить к своим обязанностям. Э… (Он обернулся к Джону, который стоял с непроницаемым выражением на лице.) Разве не замечательно иметь собственного духа, и какого духа! Это необыкновенное существо оживит обстановку в доме, правда, Джон?

— У меня нет своего мнения на этот счёт, сэр.

— А я уверен, что есть, но оставим это. Сейчас важнее дать задачу нашему джинну. Ты слушаешь, Хитклиф? Отлично; после обеда ты будешь помогать Дэниелу в конюшне; пусть он сам позаботится о своих талисманах, а я пока обзаведусь своими. Вечерами… Не знаю, можешь пошептаться со своими богами, они расскажут тебе что заросли колючего кустарника когда-то были местом сборища ведьм. Но, повторяю, двадцать четвёртый час принадлежит мне.

— Все часы принадлежат вам, если вы купили право приказывать.

— Я приказываю вот что: двадцать четвёртый час ты будешь проводить как цивилизованный человек. Как только пробьют часы, твоя голова поднимется и не будет упираться подбородком в грудь, как обычно; спина не будет сутулиться, подобно горбу великана-людоеда, а станет прямой, как у мраморного Антиноя. Ты будешь смотреть собеседнику в глаза и отвечать ему разумно, внятно и приветливо. Твои брови разгладятся, и с лица исчезнет обычное хмурое выражение. Этот час, Хитклиф, ты будешь улыбаться, я так велю.

Я отвернулся. Мне было невмоготу смотреть на этот балаган. Как будто прочитав мои мысли, он продолжал:

— Пойми, я догадываюсь, что ты человек испорченный и дьявольски гордый в придачу, но мне взбрело в голову исправить тебя, хотя бы внешне. Я занимаю высокое положение, и мои слуги обязаны выглядеть прилично. Я не могу держать в доме человека, глядя на которого подумаешь, что он скорее перережет гостю горло, чем подаст ему обед. Ты должен, по крайней мере, выглядеть как христианин. Ну что, Тролль, не хочешь сменить шкуру?

Я оглянулся на Джона и горничную (как я потом узнал, её звали Ли), ожидая увидеть на их лицах ухмылки или смущение при столь очевидных признаках хозяйского слабоумия. Но оба стояли неподвижно и невозмутимо, как будто ничего необычного не произошло.

Я ответил на ту часть его бредовых распоряжений, которая показалась мне более конкретной.

— Двадцать четвёртый час, когда я должен улыбаться, — имеется в виду буквально двадцать четвёртый час? С одиннадцати до двенадцати?

— Что, жалко часа, отнятого от ведьмовства? Я хочу вырвать тебя из когтей твоего хвостатого хозяина. Приходи ко мне в одиннадцать, Хитклиф. Мы будем вместе ужинать, ты и я.

— Вместе ужинать?

— Да. Ты будешь моим гостем, Хитклиф.

Я окинул взглядом изысканное серебро и хрусталь, стоявшие на столе перед этим расфуфыренным джентльменом; в этот момент он подносил к губам пиалу такого тонкого фарфора, который просвечивал под лучами утреннего солнца, наполняя держащую его руку розовым светом. Это заставило меня вспомнить о моих собственных руках, какими я увидел их накануне, когда держал поводья. Сегодня они были чистые, это правда, но сколько ни мой, ни скреби — мозоли не отмоешь; точно так же, сколько ни играй в джентльмена, в этой комнате я всегда буду чувствовать себя не в своей тарелке. Тут уж я не выдержал и расхохотался.