— Готовы, — подтвердил другой стигиец из дальнего конца строя.

— Отлично, — произнес старик-стигиец, продолжив неспешно идти вдоль строя солдат — они стояли плечом к плечу, все в одинаковых черных кожаных шинелях и в дыхательных аппаратах.

— Братья мои, — обратился к ним старый стигиец. — Хватит нам скрываться. Пора взять то, что принадлежит нам по праву. — Он замолчал на минуту, ожидая, пока солдаты до конца поймут его слова. — Сегодняшний день будут помнить как первый из дней новой, славной эпохи нашей истории. Этот день знаменует наше окончательное возвращение на поверхность.

Остановившись, он резко ударил кулаком по ладони.

— За последние сто лет мы не раз заставляли верхоземцев искупать свои грехи, выпуская вирусы того, что они прозвали «инфлюэнцей». Впервые это произошло летом 1918 года. — Он кисло усмехнулся. — Бедные дурачки назвали эту болезнь испанкой, и она отправляла их в могилу миллионами. Затем мы еще раз продемонстрировали им нашу мощь в 1957 и 1968 годах, применяя азиатскую и гонконгскую ее разновидности.

Стигиец еще сильнее хлопнул себя по ладони, и удар одной кожаной перчатки о другую эхом разнесся над крышей.

— Но те эпидемии покажутся обычной сезонной простудой по сравнению с тем, что их ждет. Души верхоземцев испорчены насквозь — нравственности у них не больше, чем у полоумных, — и из-за своей жадности, чревоугодия, они приводят в негодность наши земли обетованные.

— Их время подходит к концу, и Земля будет очищена от язычников! — взревел он, словно раненый медведь, переводя взгляд с одного конца строя на другой, прежде чем снова продолжить свой путь, клацая каблуками по свинцовой поверхности крыши.

— Сегодня мы испытываем ослабленную версию Доминиона — нашей святой чумы. И плоды наших трудов подтвердят, что он сможет распространиться по всему этому городу, по всей стране, а затем — и по всему миру. — Стигиец указал рукой на небо. — Как только наши птички взлетят, солнце проследит за тем, чтобы воздушные потоки передали погрязшей в пороках толпе наше послание — послание, которое гноем и кровью будет начертано на лике Земли.

Дойдя до последнего солдата в строю, он развернулся и пошел назад в тишине, пока не достиг середины строя.

— Итак, друзья мои, когда мы окажемся здесь в следующий раз, груз наш будет воистину смертоносным. Тогда наши враги, верхоземцы, будут навеки повержены, как и гласит Книга Катастроф. А мы, истинные наследники Земли, вернем себе то, что принадлежит нам по праву.

Выдержав эффектную паузу, он обратился к стигийцам уже тише и задушевнее:

— Пора за работу.

Все на крыше пришло в лихорадочное движение — солдаты готовились к следующему этапу.

Командование взяла на себя Ребекка.

— По моему сигналу… три… два… один… поехали! — прокричала она, выпустив своего голубя высоко в небо.

Стигийцы немедленно раскрыли корзины у ног, и птицы взлетели вверх — белая стая хлопала крыльями среди толпы солдат, поднимаясь в воздух.

Ребекка наблюдала за своим голубем, пока могла, но вскоре к нему присоединились сотни других, и он быстро потерялся в стае, которая на секунду помедлила над колонной Нельсона, прежде чем разлететься во все стороны, словно облако белого дыма, разогнанное ветром.

— Летите, летите, летите! — кричала Ребекка им вслед, смеясь.

— Ужасно, просто ужасно, — без конца повторял Честер, когда оба осознали до конца всю чудовищность произошедшего. — Но мы ничего не могли сделать. Пульса у него не было.

Честер уговаривал сам себя под тяжестью все возраставшего чувства вины. Он считал, что частично виноват в гибели Кэла. Возможно, отпуская критические замечания в адрес мальчика, он спровоцировал его на опрометчивый поступок — на то, чтобы забраться в пещеру одному.

— Мы же не могли вернуться в… — продолжал бормотать себе под нос Честер.

Он был потрясен до глубины души. Никогда он еще не видел, как кто-то умирает — по крайней мере прямо у него на глазах. Случившееся напомнило Честеру о том, как он как-то ехал на автомобиле с отцом и они проезжали мимо места, где вдребезги разбился мотоциклист. Он не знал, мертво ли обезображенное тело на обочине, — и так никогда этого и не узнал, но теперь все было по-другому. Погиб кто-то, кого он знал лично, и погиб прямо в тот момент, когда Честер смотрел на него. Минуту назад Кэл стоял перед ним, и вдруг на его месте — лишь обмякшее тело. Мертвое тело. Честер не мог с этим смириться. Произошедшее было необратимым, жестоким в своей окончательности; словно он говорил с кем-то по телефону, связь вдруг прервалась — и больше им не суждено поговорить никогда.