— О нормах поведения, — спокойно и убежденно повторила Хомили… — Ты же знаешь, что такое нормы..

— Нет, не знаю, — просто признался Под, продолжая пришивать заплату. — На слух похоже на то, что задают лошадям…

— То корма, а не норма, — строго сказала Хомили.

— Верно, — сказал Под, послюнив большой палец и разглаживал им шов. — Сено и овес.

— Странно, — задумчиво протянула Арриэтта, — что нельзя иметь только одну…

— Чего — одну? — резко спросила Хомили.

— Одну норму, — сказала Арриэтта.

— Ты ошибаешься, — оборвала ее Хомили. — По сути дела, она только одна и есть. И Спиллеру она неизвестна. Как-нибудь на днях, — продолжала она, — я спокойно, дружески поговорю с этим бедным мальчиком.

— О чем? — спросила Арриэтта.

Хомили словно и не слышала ее: она придала своим чертам определенное выражение и не намеревалась его менять.

— Спиллер, — скажу я, — у тебя никогда не было матери…

— Откуда ты знаешь, что у него никогда не было матери? — спросил Под. — У него не могло ее не быть, — рассудительно добавил он после минутного размышления.

— Верно, — вставила словечко Арриэтта, — и она у него была. Вот откуда он знает, как его зовут?

— Откуда? — спросила Хомили, не совладав с любопытством.

— От матери, конечно. Спиллер — это его фамилия. А имя его просто Ужас.

Наступило молчание.

— Так как же его зовут? — спросила наконец Хомили, с дрожью в голосе.

— Я сказала тебе: Ужас!

— Ужас, не ужас, неважно, — рассердилась Хомили. — Все равно скажи, мы же не дети.

— Но ведь так его и зовут: Ужас Спиллер. Однажды мать сказала ему за столом: «Ты Ужас, Спиллер, вот что ты такое», сказала она. Только это он о ней и запомнил, и больше ничего.

— Пусть так, — сказала, помолчав, Хомили, снова изображая на лице всепрощение,-тогда я скажу ему так (она грустно улыбнулась): — Ужас, скажу я, милый мальчик, мой бедный сиротка…

— Откуда ты знаешь, что он сирота? — прервал ее Под. — Ты спрашивала его об этом?

— Спиллера нельзя спрашивать, — быстро проговорила Арриэтта. — Иногда он сам что-нибудь расскажет, но спрашивать его нельзя. Помнишь, что было, когда ты пыталась узнать, как он готовит? Он не приходил к нам два дня.

— Верно, — хмуро поддержал ее Под. — Два дня без мяса. Это нам совсем ни к чему. Послушай, Хомили, — продолжал он, оборачиваясь к ней, — лучше оставь Спиллера в покое. Поспешишь — людей насмешишь.

— Но я хочу поговорить с ним ради его собственной пользы, — сердито возразила Хомили. — И — поговорить, а не спросить или попросить. Я только хотела сказать (с той же грустной улыбкой): «Спиллер, мой бедный мальчик…», или «Ужас», или как там его зовут…

— Его нельзя называть «Ужас», мама, — вставила Арриэтта, — если он сам не попросит.

— Ну, так Спиллер, — Хомили возвела глаза к небу. — Но я должна научить его.

— Чему? — выходя из терпения, спросил Под.

— Нормам поведения! — чуть не закричала Хомили. — Тому, что нам внушали с раннего детства. Тому, что добывайка никогда не добывает у другого добывайки.

Под одним движением обрезал нитку.

— Он это знает, — сказал он и протянул Хомили туфлю. — На, надевай.

— А как же тогда шляпная булавка? — не сдавалась Хомили.

— Он ее вернул.

— Но половинку ножниц он ведь не вернул.

— Он свежует ею добычу, — быстро проговорила Арриэтта, — и дает нам мясо.

— Свежует добычу? — в раздумье проговорила Хомили. — Подумать только!

— Верно, — сказал Под, — и делит ее на куски. Понимаешь, о чем я говорю, Хомили? — Он поднялся на ноги. — От добра добра не ищут.

Хомили рассеянно шнуровала туфлю.

— И все-таки я который раз спрашиваю себя, как он жарит мясо, — проговорила она через некоторое время.

— Себя спрашивай сколько хочешь, — сказал Под и пошел вглубь пещеры, чтобы повесить инструменты. — От этого вреда не будет, лишь бы Спиллера не спрашивали.

— Бедный сиротка… — повторила Хомили рассеянно, но взор ее был задумчив.

Следующие шесть недель были самыми счастливыми (если верить Тому Доброу) в жизни Арриэтты под открытым небом. Ну, совсем безоблачными их называть было нельзя, погода, как всегда в Англии, была переменчива. Были дни, когда поля тонули в молочном тумане и на ветках живых изгородей висела паутина, расцвеченная каплями, как самоцветами. Были безветренные, удушающе жаркие дни. Были грозовые дни, в один из которых в лесу неподалеку упала слепящая молния, и до смерти перепуганная Хомили закопала в песок лезвие бритвы, говоря, что «сталь притягивает электричество». Была целая неделя, когда без передышки и остановки шел унылый дождь; во рве под насыпью мчался бурный поток, и Спиллер бесстрашно преодолевал пороги, управляя своей лодкой-мыльницей с необычайным искусством и быстротой. Всю эту неделю Под продержал Хомили и Арриэтту дома, чтобы они не поскользнулись и не упали в воду. Будет не до смеха, сказал он, если их унесет из рва в разлившийся ручей и понесет дальше, через поля, пока ручей не впадет в реку, и в результате вынесет в море.